За Переймищем отряд вошёл в тайгу, и дорога быстро скрылась за спиной.
Шли по зимнику, потом по насту, затем по гати, которую помнили только старики. Хорошо хоть гнус ещё не проснулся. Лошади проваливались, цепь обмерзала. Зотик вёз журналы на груди, под шинелью, бережнее любой другой поклажи.
На третий день пути тропа разошлась надвое.
Прямой путь шёл через мшары и занимал полдня. В обход, по твёрдому берегу, пришлось бы идти полтора дня.
Фрол, понятно, встал за прямую.
«По три вёрсты в день ходим, а тут полдня даром, – гудел он. – Болото мёрзлое, пройдём как по мосту».
Капитон молчал, глядя на мшары. Решать было ему.
И тут Прокоп услышал собственный голос:
«Берегом надо».
Все обернулись. Носильщику не полагалось выбирать маршрут.
«Болото только сверху мёрзлое, – сказал Прокоп. – Под мхом вода живая. Так суше».
Это было правдой лишь наполовину: в конце зимы мшары выдерживали и более тяжёлые обозы. Но одна мысль о короткой дороге через болото возвращала Прокопу обрывки прошлого: чужую руку с пряником, мальчишескую гордость от похвалы, землемера, который спешил закончить работу в срок. О том, чем закончилась та спешка, он не говорил никому.
Капитон посмотрел на него, потом на мшары, потом на небо.
«Берегом», – сказал он.
Фрол плюнул и перекинул цепь на другое плечо.
«Носильщик, который любит лишние вёрсты, – сказал он. – Тридцать лет служу, такого не видал».
Прокоп промолчал. Пусть считают его чудаком – лишь бы не расспрашивали о прошлом.
Проводника наняли на Сухом волоке, в последнем зимовье, жители которого ещё значились в списках Капитона. Дальше жили люди, которых казённые бумаги уже не учитывали.
Её звали Айга.
Она вошла в зимовье в мужской малице; лицо её потемнело от ветра. Айга быстро оглядела людей, лошадей и поклажу, словно заранее прикидывала, кто первым не выдержит дороги. За ней стояли молчаливый старик из её рода и мальчик лет пятнадцати, который смотрел на буссоль с таким интересом, будто никогда не видел ничего ценнее.
«Род саюров, – сказал Капитон, сверяясь с бумагой. – Договор найма до водораздела. Кто поведёт?»
«Я поведу», – сказала Айга.
Фрол хмыкнул. Айга не повернула головы, и Фрол почему-то больше не хмыкал.
Торговались недолго. Айга спросила о жалованье, о том, кто отвечает за лошадей, и о том, будут ли ставить вехи вдоль её троп. Последний вопрос она задала между прочим, но Прокоп понял: именно ради ответа на него она пришла.
«Вехи ставим, где съёмка велит», – сказал Капитон.
«Тогда веди съёмку, где я велю», – сказала Айга, и непонятно было, шутка это или условие.
Наутро вышли. Айга шла впереди, ни разу не сбившись и почти не оглядываясь. У третьего поворота реки она махнула рукой на белый склон сопки:
«Урочище Лысый Лоб. Дальше по нему считайте».
Зотик записал: Лысый Лоб.
Прокоп посмотрел на сопку. Она не была лысой: по вершине тянулся молодой сосняк лет двадцати. Айга назвала чужакам удобное, выдуманное имя, которое ничего не рассказывало об этом месте.
Он ничего не сказал. Только на привале, когда Айга проходила мимо с котелком, спросил тихо, не поднимая глаз от костра:
«А настоящее имя у Лба есть?»
Айга остановилась.
Он почувствовал её взгляд раньше, чем поднял голову. Теперь Айга смотрела на него не как на случайного носильщика, а с настороженным интересом.
«Есть», – сказала она.
И ушла.
Она не назвала имени, не улыбнулась и не пригрозила. Но Прокоп понял: Айга заметила, что он распознал обман.
Слепую веху нашли на Сухом волоке.
Старый знак прошлой съёмки стоял на бугре: столб с затесами, серый, покосившийся. По журналам от него шла привязка на полверсты вниз, к броду. Капитон поставил трубу, проверил и нахмурился.
«Брод не там».
Проверили дважды. Лист врал на полверсты: брод по бумаге лежал выше по реке, на быстрине, где не прошла бы и лодка.
Второй съёмщик развёл руками: «Аномалия. Стрелку в этих местах водит».
«Стрелку водит на градус, – сказал Капитон. – А тут полверсты».
Отряд окружил столб. Ошиблись прежние съёмщики, но без исправления эта ошибка перешла бы и на новые листы.
Прокоп обошёл столб. Затёсы были правильные, казённые, но место выбрали странное. Обычно местный свидетель ставил веху у брода, тропы или зимовья. С голого бугра не было видно ни брода, ни дороги – только широкий изгиб реки. Значит, прежний съёмщик выбрал удобную точку сам и ни с кем из местных не советовался.
«Веха слепая», – сказал Прокоп.
Капитон повернулся.
«Обоснуй».
«Столб поставили без местного свидетеля. У брода издавна стояло зимовье, вон венцы из-под снега торчат. Его хозяин знал бы, где переходят реку, и не указал бы на этот бугор. По второму правилу веха слепая, значит, привязку можно оспорить».
Стало тихо. Фрол перестал жевать.
Капитон подошёл к венцам, разгреб снег сапогом, посмотрел на реку, на столб, на Прокопа.
«Айга, – позвал он. – Брод где?»
Айга показала кнутовищем вниз, туда, где река раскатывалась на перекате.
«Ходят там. Всегда ходили».
Капитон открыл журнал на морозе, снял рукавицу и подробно записал старую привязку, найденное расхождение, свидетельство проводника и правило слепой вехи. Затем зачеркнул прежнюю строку одной чертой, оставив её читаемой, и вывел под ней имя.
Прокоп ждал увидеть: Ежов.
Капитон повернул журнал к нему.
«Нашёл ты. Имя твоё».
В графе исправившего стояло: носильщик П. Вершинин.
«Так не положено, – сказал Зотик тихо. – Носильщик не чин».
«В журнале не чины, – сказал Капитон. – В журнале имена. Кто нашёл, тот и отвечает. Порядок».
Прокоп смотрел на свою фамилию в казённом журнале и не сразу понимал, что чувствует. Двадцать лет она стояла только под прошениями, на которые отвечали отказом. Теперь его фамилией заверили исправление, а ошибочную строку перечеркнули.
Одной неверной строкой стало меньше.
Он поднял глаза и встретил взгляд Айги. Она стояла у лошадей и смотрела не на журнал, которого не могла прочесть, а на него. Теперь в её взгляде было любопытство.
Открыть в читалке