В полночь касса деда открылась сама.
В окошке стоял человек, которого город похоронил без имени, хотя тела так и не нашли.
Илья Лазарев не сразу понял, что видит живое лицо. В старом парке имени Первого мая всё умело притворяться живым: резиновая рука за стеклом кассы, клоун с облезшей щекой, механическая ведьма, которая сорок лет поднимала голову на одном и том же скрипе. Даже лампа над окошком мигала так, будто дышала.
Но этот человек не был декорацией.
Он стоял снаружи, под мелким осенним дождём, в ватнике с тёмным воротом. Вода стекала с его волос на лоб, но капли не падали на землю. Они зависали на краю подбородка, тяжелели, темнели и исчезали, будто кто-то стирал их из воздуха.
На груди у него висела табельная карточка. Белая, разбухшая от сырости, с номером, который давно должен был выцвести.
Илья сидел внутри кассы на сломанном стуле. Перед ним лежала папка с договором купли-продажи, паспорт, связка дедовых ключей и толстая кассовая книга в бурой обложке. Книгу он открыл только потому, что не смог уснуть после похорон.
Левая половина страниц была обычной. Дата, билеты, дневная выручка, подпись Семёна Ильича Лазарева. Ровный мелкий почерк, который Илья ненавидел с детства за аккуратность. Даже нищету дед записывал так, словно её тоже строили по линейке.
Правая половина была другой.
Там не было сумм. Там были имена, иногда прозвища, иногда одна строка без фамилии. После каждой записи стояло только два слова: «уплачен» или «не уплачен».
Илья успел подумать, что дед под конец окончательно сошёл с ума. Потом старая касса звякнула. Не звонком из динамика, не записью, не жестяным эффектом из Комнаты страха. Настоящим кассовым звонком, коротким и злым, как щелчок по зубам.
В окошке стоял человек.
Илья сказал первое, что сказал бы любой, кто не готов верить глазам:
«Парк закрыт».
Человек в ватнике посмотрел на него спокойно. Глаза у него были серые, усталые, без мёртвого блеска. Хуже всего было именно это. Он не выглядел как призрак. Он выглядел как рабочий, который простоял лишнюю смену и пришёл к кассе за тем, что ему обещали.
«Я не за билетом», сказал он. «Я за конвертом».
Илья опустил взгляд на книгу.
На правой странице, где минуту назад была пустая строка, проступили чернила. Они не писались пером. Они вспухали из бумаги, как синяк из-под кожи.
Толик Жаров. Последняя смена. Не уплачен.
Ниже проступала новая строка.
Илья Лазарев. Принят.
Открыть в читалке