К полуночи город за парком стал плоским и чужим. В окнах девятиэтажек горели телевизоры. У пруда шуршали камыши. На колесе обозрения ветер раскачивал одну кабинку, и она тихо стукала в металл.
Илья мог уйти. Мог закрыть кассу, положить книгу в рюкзак, позвонить Роману Зуеву утром и сказать, что согласен. Мог решить, что после похорон, долгов и бессонной ночи человеку простительно слышать то, чего нет.
Но на странице уже стояло его имя.
Илья Лазарев. Принят.
Он вошёл в Комнату страха с фонариком в руке. Варя Гордеева пошла рядом, не потому что поверила, а потому что не любила оставлять включённый рубильник без присмотра.
Днём первая комната была самым дешёвым павильоном во всём парке. Фанерный завод: нарисованные трубы, манекен в каске, красная лампа, которая должна была мигать как авария. На стене висела доска с табельными карточками, но половина крючков пустовала, а на полу лежали резиновые гайки, чтобы дети спотыкались и смеялись.
Ночью комната стала больше.
Фонарик Ильи выхватил бетонный пол, которого там быть не могло. Мокрый, тёмный, со следами масла. Вместо нарисованных труб над головой уходили настоящие трубы, покрытые ржавой испариной. Где-то далеко гудел станок. Не громко. Не как работающий механизм, а как сон человека, который уснул от усталости прямо у железа.
Варя резко повернулась к выходу.
Выхода не было.
На его месте висела табельная доска.
«Это проектор», сказала она.
Илья слушал.
Он умел слышать проектор. У проектора есть вентилятор, частота, слабый писк питания. У старого динамика есть фон. У зацикленной записи есть место склейки, даже если её чистили.
Здесь не было склейки.
Здесь было пространство.
«Нет», сказал Илья. «Это не звук».
«А что?»
«Смена».
Слово сорвалось само, и комната ответила.
Табельный звонок ударил снова. На доске дрогнули карточки. На каждой было имя, но буквы расплывались, как чернила под водой. Илья провёл фонарём по первой.
Павел Рябцов.
Вторая.
Галина Шеина.
Третья.
Семён Курочкин.
Он не знал этих людей. Откуда было знать? Они были старше его жизни. Но когда он произносил имена вслух, в цехе что-то менялось. Один станок переставал гудеть. Одна лампа переставала моргать. Один мокрый след на полу высыхал.
Варя поняла раньше, чем признала.
«Их надо всех прочитать».
«Почему?»
«Потому что дверь не откроется, пока не прочитаем».
Это сказала уже не механик. Это сказала женщина, которая много лет чинила парк и знала: иногда железо не слушается не потому, что сломалось, а потому, что ему не дали правильного слова.
Они читали имена. Илья сбивался, возвращался, отмечал пальцем карточки. Варя держала фонарь, потом взяла второй, когда у Ильи начали трястись руки. С каждым именем цех становился тише.
Последняя карточка была пустой.
На ней не было даже номера. Только грязный отпечаток большого пальца.
«Пустая», сказала Варя.
Из темноты у станка ответил голос:
«Потому что меня тогда так и записали».
Толик Жаров стоял у стены. Тот самый человек из кассового окошка. Теперь он был ближе, и Илья увидел, что ватник на нём не мокрый от дождя. Он был пропитан водой так, как пропитывается одежда на человеке, который долго лежал в канаве.
Варя подняла фонарь.
«Кто вы?»
«Смена», сказал Толик Жаров. «Последняя».
Он не сделал к ним ни шага. От этого стало хуже. Погоня была бы проще. Крик был бы проще. Но Толик Жаров стоял спокойно, как человек, который слишком долго ждал, чтобы тратить силы на злость.
«Ваше имя есть в книге», сказал Илья.
«В какой?»
«В кассовой».
Толик Жаров посмотрел на табельную доску.
«В кассовой, значит, есть. В заводской не было. В больничной не было. В милицейской не было. Дома сказали: ушёл пить. На работе сказали: не выходил. В конверте сказали: пусто».
Он поднял руку и коснулся пустой карточки.
На белой бумаге проступили буквы.
Анатолий Павлович Жаров.
Табельный звонок ударил третий раз, и дверь появилась на месте доски. Не сразу. Сначала проступила ручка, потом щель, потом тусклый коридор Комнаты страха, обычный, фанерный, с облезлой чёрной тканью по стенам.
Илья сделал шаг к выходу.
Толик Жаров сказал:
«А конверт?»
Илья остановился.
«Какой конверт?»
«Который дочери отдали. Пустой. Сказали: отца в смене не было, значит, платить некому. Она всю жизнь думала, что я пропил последнюю неделю».
«Ты моё имя прочитал, кассир. Теперь найди, кому оно должно дойти».
Открыть в читалке