После кассы парк стал тише.
Не пустее. Именно тише.
Даже красные ленты на входе шуршали осторожнее. Майя Краева вызвала себе замену на вечер, но сама не ушла. Села в старой кассе, закрыла журнал происшествий и сказала, что будет вести отдельные заметки от руки.
«Почему от руки?» спросил Илья.
«Потому что если я внесу это в систему, система сделает вид, что я заболела».
Варя стояла у дверей Комнаты страха и смотрела на фамилию отца в кассовой книге. Весь день она говорила только по делу. Провода, рубильник, лента, ключ. Ни одного вопроса про Андрея Гордеева. Илья не торопил. Впервые он понял, что доверие в таком месте не строят словами. Здесь доверие иногда значит просто не лезть рукой в свежую рану.
Вечером пришёл Роман Зуев.
Он принёс не угрозу, а переносной прожектор, два огнетушителя и временные таблички «Проход запрещён». Поставил всё у ворот и сказал:
«Раз вы всё равно не уйдёте, хотя бы не дайте никому умереть глупо».
Илья ждал подвоха.
Подвох был в том, что помощь была настоящей.
Роман Зуев умел быть полезным именно тогда, когда это делало его опаснее. Он не давил на Варю после отказа. Не спорил с Майей. Только сфотографировал красные ленты, записал время и сказал, что завтра город узнает о новом нарушении.
«Каком?» спросил Илья.
«Несанкционированный доступ к закрытому объекту с участием свидетеля пожилого возраста».
«Вы про Нину?»
«Я про ответственность. Вы называете это правдой, Илья. В бумагах это будет эксплуатация уязвимого человека в опасном павильоне. Бумаги не умеют бояться призраков. Зато они прекрасно умеют бояться уголовных дел».
Он ушёл до полуночи.
И почти сразу после этого в парке прозвучал горн.
Не табельный звонок. Не касса. Тонкий пионерский горн, такой чистый и бодрый, что от него стало холоднее, чем от любого скрипа. Комната страха открыла центральный вход. За дверью не было цеха и не было кассы. Там стояла школьная линейка.
Асфальт был мокрый. На флагштоке висел красный флаг без ветра. По обе стороны от дорожки стояли дети в белых рубашках. Лиц не было видно. Только затылки, мокрые воротники и красные галстуки, которые висели слишком тяжело, как если бы их только что достали из воды.
Майя Краева шагнула первой.
«Если это инсценировка под ролик, я кого-нибудь ударю протоколом».
«Под ролик здесь обычно кричат громче», сказала Варя.
Илья слушал горн.
У горна не было дыхания. Нота держалась ровно, но за ней стоял чей-то детский страх, сжатый до одного звука.
На площадке стояла учительница. Лицо у неё было нарисовано плохо, как на старой учебной картинке: улыбка, глаза, румянец. Но руки были настоящие. В руках она держала журнал посещаемости.
«Отряд», сказала она голосом, в котором не было взрослого человека. «На перекличку».
Первая фамилия.
Тишина.
Вторая.
Тишина.
Третья.
Где-то в ряду дрогнул мокрый галстук.
Майя сказала:
«Здесь никого нет».
Учительница повернула голову к ней. Бумажная улыбка осталась на месте.
«Тогда ответьте за отсутствующих».
Варя прошептала:
«Не надо».
Майя уже открыла рот.
Илья успел закрыть журнал ладонью. Не потому что понял правило полностью. Просто после цеха он знал: если Комната просит имя, нельзя отвечать чужим.
Горн оборвался.
На первом листе журнала проступили слова:
За отсутствующего отвечать нельзя.
Учительница снова начала перекличку.
На этот раз Илья не пытался читать всё. Он слушал. После каждой фамилии в воздухе возникал маленький звук: капля на асфальте, скрип автобусной двери, стук каблука, короткий вдох. У каждого отсутствующего был свой след.
Потом прозвучало имя:
Оля Мельник.
И из конца строя ответил взрослый женский голос:
«Здесь».
Все дети повернули головы одновременно.
Там, где должен был стоять ребёнок, стояла пожилая женщина в домашнем пальто. Не призрак. Живая. С мокрым красным галстуком поверх пальто и лицом человека, который просыпался в этой линейке каждую ночь много лет.
Майя выдохнула:
«Клава Синицына».
Женщина закрыла рот руками, будто ответ вырвался из неё против воли.
Учительница улыбнулась шире.
«Ответ принят».
У Клавы Синицыной пропал голос.
Она пыталась что-то сказать, но из горла выходил только детский шёпот. Не её. Девочки, за которую она когда-то ответила.
Журнал сам перевернул страницу.
На новой странице стояла печать комиссии, которой, по словам Майи, в городском архиве не существовало.
Открыть в читалке