Радор объявил отсечение в открытом зале Палаты.
Белые громкоговорители повторили его расчёт во всех районах. Предстоящая гроза должна была принести сорок восемь тысяч мер памятного давления. Верхние хранилища и служебные печи могли принять тридцать одну тысячу. Оставшиеся семнадцать тысяч мер следовало погасить до удара.
В нижнем круге числилось восемь с половиной тысяч взрослых личных огней. Если забрать у каждого по две меры, дефицит исчезал. Дети, старики без огня и люди, пережившие изъятие, оставались бы живы. Но они теряли имена, лица близких и способность удерживать собственные желания. Для Палаты это называлось не смертью, а безопасным опустошением.
Расчёт сходился.
Радор не скрывал последствий. На стене появились прогнозы лекарей, время остановки поездов и число мест в верхних убежищах. По расчётам, которые Палата применяла много лет, его план почти наверняка сохранял барьер.
Марек получил право ответить, потому что медная пластина Овена уже передала признание о раннем карантине. Просто выключить нарушителя означало бы признать, что Палата боится собственного журнала.
Он не назвал Радора убийцей. Вместо этого развернул карту нижних печей.
В Тарвеле оставалось сто двадцать общественных кожухов, соединённых со старыми ветками и внешними соляными полями. Если открыть верхнюю створку на одиннадцать минут, часть грозы пройдёт наружу. Остальное можно разделить между печами: каждая примет ограниченную долю, а местный оператор закроет свой узел при перегрузке.
Безопасный предел одного кожуха составлял сто пятьдесят мер. Сто двадцать печей могли принять восемнадцать тысяч, на тысячу больше дефицита. Но девять действующих узлов выдержали бы только тысячу триста пятьдесят. Математика Марека сходилась лишь в том случае, если город за оставшееся время восстановит почти всю старую сеть.
«Сколько печей готовы сейчас?» – спросил Радор.
«Девять работают. Ещё восемнадцать можно восстановить к завтрашнему дню».
«То есть двадцать семь из ста двадцати».
«Да».
«Сколько операторов согласились отдать память-ключ?»
«Пока девять».
«Как вы заставите остальных принять удар одновременно?»
«Никак. Они примут решение на месте».
По верхнему залу прошёл шум. Люди услышали главное: план Марека не давал обещанной цифры. Он требовал открыть створку, восстановить девяносто три печи, найти сто одиннадцать добровольных операторов и доверить каждому право остановиться в критическую минуту.
Радор показал, что произойдёт при трёх несогласованных отказах. Четыреста пятьдесят мер перейдут на соседние узлы, часть барьера треснет, а гроза войдёт в жилые кварталы. Один центр мог перераспределить нагрузку сразу. Сто двадцать человек сначала должны были услышать друг друга.
Женщина из верхнего круга спросила, может ли её семья добровольно отдать четыре меры вместо двух, чтобы не трогать один нижний дом. Радор ответил честно: отдельные пожертвования не дадут равномерного слоя, а сбор согласий займёт больше времени, чем осталось. Его порядок отвергал не сострадание. Он отвергал любое исключение, которое нельзя было заранее внести в общий расчёт.
Марек предложил женщине стать оператором одной из верхних печей. Она спросила, кто спасёт её детей, если узел разрушится вместе с памятью-ключом. Ответа, способного снять этот риск, у него не было.
«Ваш метод медленнее», – сказал Первый хранитель.
«Да».
«Он не проверен на таком масштабе».
«Да».
«И вы не отвечаете за решения остальных».
«Отвечаю за своё. Остальные должны назвать свою цену сами».
Марек не мог победить арифметику уверенностью. Он показал журнал цены: запах кухни, материнскую интонацию, память кувалды, первое ночное дежурство, голос отца, сотни погибших искр. В плане Радора цена тоже существовала, только её назначали людям, которых не пускали в зал.
Сая передала по громкоговорителям три обрезанных глагола архива: «вынести», «согреть», «дождаться». Затем прочитала удалённые части, которые успела записать до соляной перегородки. Один отец просил вынести не груз, а сына. Женщина хотела согреть не печь, а замёрзшую соседку. Команда «дождаться» принадлежала ребёнку у запертой двери.
«Палата считает только действие, – сказала Сая. – Поэтому её расчёт не видит, ради кого город должен выжить».
Верхний круг голосовал личными огнями. Белый означал принять план Радора, приглушённый – отложить отсечение ради подготовки узлов. Над залом зажглось больше белых точек.
Люди выбрали предсказуемость.
Не потому, что все считали нижний круг топливом. Они видели приближающуюся грозу и помнили Старый Хор. У Радора были готовые заслонки, расчёт и один ответственный человек. У Марека были двадцать семь доступных печей, девять операторов и обещание научиться договариваться за оставшееся время.
Даже в Копоти начался спор. Часть жителей требовала принять амнистию и сохранить хотя бы имена детей. Другие спрашивали, имеет ли Марек право рисковать всем районом ради сети, которой пока не существует.
Дара ответила из общественной печи. Она не поддержала план Марека целиком. Печница согласилась восстановить свой участок и принять долю грозы, но отказалась обещать за соседние улицы. По её словам, право местного решения ничего не стоит, если первый Пастырь требует заранее выбрать его сторону.
Беран вышел к передатчику со сломанной ладонью. Он подтвердил, что восемнадцать старых кожухов можно вернуть в строй, однако назвал каждую недостающую трубу и каждый заклинивший отсекатель. Рабочим требовались люди, металл и время. Одной веры в распределённую сеть было мало.
Юна включила красные лампы и передала только вопрос: кто согласен хранить доказательство, даже если пока не готов отдать печи память-ключ? На нижних улицах ответили первые восемнадцать огней. Люди голосовали не за Марека, а за возможность самим решить завтра.
Начальница спасённой ремонтной смены добавила свой ответ. Двести три работника не обещали подчиниться Пастырю. Они обещали восстановить ручные пути, чтобы у города оставался выход при ошибке любого из двух планов.
Так Марек впервые получил помощь, которая не подтверждала его правоту. Каждый участник оставил за собой право сказать ему «нет».
Мать погибшего кочегара, чей отголосок Дара использовала для проверки, выбрала другой вид сопротивления. Она не соглашалась становиться оператором и не хотела отдавать Мареку память о дочери. Вместо этого женщина начала обходить дома нижнего круга и записывать, какие имена жители боятся потерять при опустошении.
К вечеру в журнале были сотни простых строк: лицо мужа у утреннего окна, шрам сестры на подбородке, первый смех ребёнка, голос соседа за стеной. Расчёт Радора называл всё это двумя мерами с каждого огня. Теперь у каждой меры появился владелец.
Юна переносила строки красными лампами в восемнадцать старых печей. Даже если нижний круг проиграет, Палата не сможет сказать, что изъяла безымянный запас.
Трансляция дошла до Ирсы в коридоре за медной границей. Вместе с голосами города к ней вернулся архивный приказ «закончить». Маленькая оболочка задрожала. Девять действующих узлов отозвались на её страх.
«Отключи меня до грозы», – попросила Ирса.
Марек мог закрыть её якорь и убрать самый опасный общий провод. Это было разумно. Но решение снова превратило бы право Ирсы в милость Пастыря.
«Выбери сама, – сказал он. – Я выполню твой выбор».
Ирса долго слушала отдельные ритмы. Узел Дары подавал пар к хлебным печам, Сая держала архивные голоса раздельно, гарнизонные операторы проверяли створки. Ни один не требовал от неё общей команды.
«Я останусь, – сказала Ирса. – Но больше не передавай через меня приказ всем узлам. Даже если они просят».
Марек записал запрет в открытый журнал. Передавать одну команду сразу всем узлам через Ирсу отныне было нельзя. Каждую из будущих печей придётся соединять с людьми отдельно.
Восемнадцать найденных кожухов получили хранителей доказательства, но не производственные ключи. Вместе с девятью действующими у нижнего круга было двадцать семь физически доступных печей. Ни одна новая искра не появилась без местного решения.
До объявленного отсечения оставалось больше суток.
Когда группа вернулась к нижней ветке, рельсы уже белили солью. Рабочие Палаты шли от створки к Копоти и запечатывали ручные стрелки. На вопрос Овена старший бригады показал приказ, выданный утром, ещё до публичного голосования.
Радор никогда не собирался ждать решения города.
Отсечение началось на сутки раньше.
Открыть в читалке