Первыми ложному голосу подчинились не прямые искры Марека, а три местных узла.
Их операторы слышали приказ через печной жар, как и настоящие слова Марека. Голос называл правильные улицы, знал число форм и повторял недавнюю команду ударить по колоколу. В отличие от живого Марека, подделка не оставляла места для спора.
Триста семьдесят искр снялись с эвакуации. Швы бросили паровую трубу, зеркала покинули соляные рамки, носильщики опустили пустые носилки и двинулись к центральной ветке. По дороге к ним присоединялись формы, оставшиеся без ключей после ночных ударов.
Марек передал отмену по двенадцати прямым линиям. Его искры остановились. Остальная сеть услышала два одинаковых голоса, но служебная частота делала ложный приказ громче.
«Это не я», – повторял Марек.
Для печей фраза была ещё одной командой того же человека.
Сая попросила операторов не выбирать между голосами. Каждый должен был сверить приказ со своим память-ключом и местной задачей. Дара сразу удержала формы: её улица голосовала за больничный пар, а не за поход к колоколу. Два других оператора закрыли отсекатели.
Третий отказался.
«Если колокол останется, нас всё равно сотрут, – передал он. – Первый голос хотя бы обещает закончить это сейчас».
Марек не мог назвать человека предателем. Тот выбрал понятный риск вместо медленной эвакуации и сделал именно то, что верхний круг сделал в зале Палаты.
Сотни форм дошли до центральной ветки и ударили по заграждению Стражи. Они не пытались убивать. Швы разбирали щиты, держатели поднимали рельсовые плиты, горновики грели соляные заслоны. Но солдаты видели одну наступающую массу и ответили белыми зарядами.
Первые ряды осыпались.
Овен добрался до внутреннего поста колокола с пятью бывшими подчинёнными. На медной пластине у его горла смешивались две ноты: старая запись вагона и текущий служебный приказ. Чтобы глушители нашли подделку, Сае требовался чистый образец второй частоты.
Пластину нельзя было снять ещё раз без последствий. После признания в зале памяти ожог не раскрывался только благодаря тонкому медному краю. Если оторвать его, голос Овена уйдёт вместе с металлом.
Он спросил пятерых стражников, успеют ли они открыть верхнюю створку без его команд.
Старшая дежурная повторила порядок действий: два ключа, ручной противовес, проверка внешнего коридора. Овен поправил только один шаг. Потом снял пластину.
Кровь выступила на старом ожоге. Овен попытался заговорить и услышал только воздух.
Стражники могли отнести его в лечебный зал. Вместо этого Овен вложил пластину в трубу связи и дважды указал на верхнюю створку. Старшая дежурная поняла. Пятеро продолжили путь без командира.
Сая получила медный ритм через серебряную нить. Ложный голос Марека оказался сплетён с частотой Белого колокола и архивным отголоском, который произносил глагол «собраться». Простая отмена не помогла бы. Требовалось вырезать именно служебную ноту из каждой местной передачи.
Ирса направила к узлам восемь глушителей. Они не несли общего приказа, только образец Овена. Каждый оператор сам решал, впустить ли тёмную форму в печь.
Пять узлов согласились. Два потребовали сначала вывести людей из своих домов. Один не ответил, потому что его оператор уже шёл к колоколу вместе с формами.
У центрального заграждения соляная плита закрывала трубу, по которой Сая могла передать образец наступающему рою. Обычный жар растекался по белой поверхности. Пробить её мог горновик, но удар требовал сжечь три искры и весь накопленный жар одного местного узла.
Оператором был тот самый водопроводчик, который утром дрожал у ключа. Его печь обслуживала два дома и запасную водяную линию. Если отдать узел, улица лишится защиты от следующего удара.
Марек не приказал.
Водопроводчик спросил соседей. Ответ пришёл не сразу. Одна семья была против, потому что в подвале лежал больной отец. Заместительница предложила перенести его к печи Дары. Только после этого улица согласилась сжечь свой узел.
Три горновика вошли в соляную плиту. Первый оставил в ней тёмное пятно, второй раскрыл трещину, третий превратил её в проход. Все три погибли, и вместе с ними исчез ключ памяти о первой зарплате водопроводчика.
Водопроводчик помнил, где работал, но не помнил дня, когда впервые принёс деньги домой. Соседи записали потерю прежде, чем пустили по трубе образец Овена.
Глушители нашли ложную частоту. Часть роя остановилась у самых щитов. Швы выпустили захваченные металлические пластины, носильщики опустили поднятых стражников, зеркала погасили обманные проходы.
Но не все формы вернулись.
Два узла сохранили приказ идти к колоколу. Их операторы решили, что даже подделка ведёт к правильной цели. Марек мог отрезать их от общей карты, но не мог запретить выбор, не став тем центром, против которого выступал.
Тогда Радор включил дождевые башни.
Над внутренними улицами раскрылись клапаны. Холодная вода смешалась с белой пылью и легла на рельсы тяжёлой кашей. Пепельные формы набухали, теряли края и прижимались к земле. Носильщики у эвакуационного поезда не смогли поднять последнюю группу больных.
Беран дал тягу, но колёса прокрутились на мокром рельсе. Головной вагон вышел из укрытия и остановился в открытом коридоре между двумя соляными рамками. Назад путь уже перекрыла вода.
Внутри погас больничный пар. Истопник и трое пассажиров встали к ручному насосу, однако вагонная труба не была рассчитана на долгую стоянку. У ребёнка, ради которого Дара отдала хлебный жар, снова посинели губы.
Юна не могла вывести людей наружу: белые рамки с обеих сторон считывали каждого как носителя приказа. Девочка зажгла в головном окне пять красных вспышек. Марек ответил шестой через свободного слухача, но не мог сдвинуть поезд с места.
Тогда начальница ремонтной смены перевела часть рельсовых швов под колёса. Её узел ещё слышал ложный призыв к колоколу. Женщина закрыла печной вход собственным телом и отдавала каждой форме задачу по одной, называя номер вагона и конкретное колесо. Швы не могли собрать общий маршрут и потому не ушли за подделкой.
Они подсыпали под колёса сухой минеральный пепел. Этого не хватало для движения, но вагон перестал сползать к соляной рамке. Люди внутри получили несколько минут.
Радор предложил открыть рамку, если поезд отсоединится от сети и пропустит проверку памяти. На проверку требовалось вывести пассажиров по одному под дождь. Юна спросила, сохранит ли Палата их имена после изъятия. Ответ пришёл формулой: «Личность будет восстановлена в пределах общественной необходимости».
Никто не вышел.
В сеть одновременно вошли команды с улиц, отмена Саи, ложный голос Марека и аварийный приказ Стражи закрыть створки.
Ирса повторила их все.
Её маленькая оболочка распалась на несколько ртов. Один просил собрать рой у колокола, второй вернуть носильщиков к поезду, третий закончить архивные желания. Уцелевшие узлы отвечали на разные слова и тянули её в разные стороны.
Марек попытался напомнить Ирсе выбранное имя. В ответ она назвала себя голосом Дары, потом голосом Радора и, наконец, его собственным. Каждый приказ оставлял в ней человека, которому принадлежал, а служебная частота сжимала их в одно желание.
Тёмные глушители кружили рядом, но не могли вырезать все ноты сразу. Чтобы очистить Ирсу, пришлось бы решить, какой из голосов считать лишним. Ни Марек, ни Сая не имели права выбрать это за неё.
«Уничтожь меня, – сказала Ирса Мареку своим голосом. – Пока я ещё знаю, кто просит».
Открыть в читалке