Красный свет за верхней створкой держал не Овен.
Лампу подняла старшая дежурная, которая после архивной тревоги потребовала полный текст соляной обработки. Рядом с ней стояли четверо бывших подчинённых Овена. Напротив них семеро стражников нового караула держали оружие.
Сам Овен лежал у ручного привода. Белая соль попала в открытую рану на горле, и каждый вдох давался коротким рывком. Говорить он не мог.
Новый начальник караула показывал приказ Радора: сохранить верхнюю створку закрытой до окончания топливного отсечения. Старшая дежурная показывала другой лист, выданный тем же утром: при прорыве грозы открыть внешний путь для санитарных поездов. Оба документа имели настоящую печать.
Раньше Овен выбрал бы более новый приказ. Теперь он взял кусок угля и написал на полу один вопрос: «Кого закрываем?»
Начальник ответил номером района. Овен перечеркнул цифру и указал на узкую щель в створке. За ней светились окна поезда. В первом вагоне люди поддерживали давление ручным насосом, в остальных лежали те, кого Палата уже объявила топливом.
Среди нового караула стоял молодой стражник, который в архивной шахте первым опустил оружие. Тогда он спросил, запишут ли его имя. Теперь тот же человек потребовал показать список пассажиров, признанных опасными.
Списка не было. Палата присвоила статус всему району и не проверяла людей по отдельности.
Молодой стражник спросил Овена, значит ли это, что приказ незаконен. Бывший капитан не мог ответить голосом и написал рядом с первым вопросом: «Не знаю». Потом добавил: «Поэтому дверь не закрываю».
Для части караула признание сомнения прозвучало слабостью. Для тех, кто помнил прежнего Овена, оно стало доказательством перемены: раньше капитан назвал бы приказ понятным именно потому, что не знал его последствий.
«Они несут приказ», – сказал начальник.
Овен постучал по ожогу, затем по трубе связи. Медная пластина уже ушла к Сае, но её запись вернулась красными вспышками: ложная служебная частота, собранная из Белого колокола и архивного глагола.
Старшая дежурная спросила, видел ли кто-нибудь распоряжение Марека собственными глазами. Никто не видел. Трое стражников опустили оружие. Четверо остались у соляных метателей, потому что считали подделку неважной: сеть всё равно нарушала отсечение.
Овен написал второй вопрос: «Что будет с поездом?»
Начальник караула не знал. В приказе не было строки о пассажирах после закрытия створки.
Стрельба началась, когда старшая дежурная повернула первый ключ. Соляной заряд ударил в стену, второй разбил красную лампу. Бывшие подчинённые Овена не отвечали огнём по людям. Они опрокинули металлический стол, закрыли привод и продолжили тянуть противовес.
Створка поднялась на ширину ладони.
Дальше её держал заклинивший зубец снаружи. За годы соль въелась в паз и превратила железо в белый камень. Внутренний привод уже не мог сдвинуть его.
Овен ударил по рельсу дважды, сделал длинную паузу и ещё три раза. Старшая дежурная повторила сигнал красной лампой, которую сняла с пояса.
Под стеной Беран увидел ответ.
Между поездом и зубцом оставалось сорок шагов открытого пути. Дождь прижимал пепельные формы к рельсам. Обычный шов не добрался бы до механизма, а держатель застрял бы в соли.
Оставался горновик.
Марек мог направить одну из одиннадцати прямых искр, но удар горновика сжигал саму форму и две соседние. После разрыва общей связи соседние искры принадлежали дорожному узлу начальницы смены. Решение было не его.
Начальница вызвала рабочих, которым предстояло открыть путь поезду. Один предложил ждать, пока печь создаст ещё три формы. На это требовалось семь минут, а больничный пар в вагоне слабел. Другой потребовал сначала подвести к стене щит, но мокрый рельс не держал вес.
Беран назвал цену без округления: погибнут три искры, зубец может не поддаться, повторить удар до следующего цикла будет нечем.
Рабочие согласились. Решение записали у ручной стрелки, где его могли видеть пассажиры первого вагона.
Три искры легли одна за другой. Передняя приняла форму горновика, две задние отдали ей свой жар. Марек не слышал их и не мог ускорить соединение. Начальница смены дала команду.
Горновик прошёл сорок шагов по мокрому рельсу. Вода сдирала с него пепел, соль прожигала бок. У самого зубца форма остановилась, чтобы не ударить раньше нужного положения створки.
Беран посмотрел на красную лампу над створкой. Овен ждал у привода.
Механик начал семисекундный счёт. Шесть секунд люди внутри тянули противовес. На седьмой Овен отпустил, зубец на миг освободился от веса.
Горновик ударил.
Три искры исчезли в одном белом пламени, а зубец раскололся, но кусок металла остался в пазу. Створка поднялась ещё на половину высоты вагона и снова остановилась.
Этого не хватало для колёс. Зато через щель могли пройти люди.
Носильщики под дождём не держали форму в воздухе. Местные операторы растянули их плоскими лентами по крышам вагонов. Каждую ленту страховали два путевых рабочих. Лежачих поднимали через люк, переносили по крыше головного вагона и передавали в руки стражников за стеной.
Первым вынесли ребёнка с посиневшими губами. Старшая дежурная приняла его на той стороне, хотя её приказ называл весь поезд носителем угрозы. Потом пошли больные, старики и люди, потерявшие маршрутную память.
Пожилая женщина подала медную коробку мужа раньше, чем позволила поднять себя. Один стражник хотел оставить коробку под стеной как заражённый предмет. Сая передала через красную лампу, что согласие на перенос остаётся спорным, но уничтожать отголосок без проверки нельзя.
Овен указал на отдельный пустой ящик. Коробку запечатали там и записали имя владелицы. В прошлый раз он закрыл вагон раньше срока, потому что спорная память мешала исполнить приказ. Теперь задержал поток людей, пока для одной сомнительной вещи не нашли отдельное место.
Юна стояла в первом окне с красным фонарём. Гроза создавала рядом ложные поезда, и несколько узлов уже приняли их за настоящую эвакуацию. Девочка держала пять вспышек, пока из створки не приходил шестой ответ. Только тогда носильщики переходили к следующему вагону.
На третьем вагоне ответ задержался. Овен увидел пять вспышек и потянулся к приводу, но остановил руку. Семь лет назад он слышал и пять ударов из вагона Эллы, и шестой ответ снаружи, но всё равно включил соль. Теперь бывший капитан держал створку открытой, пока молодой стражник не проверил крышу и не дал ответ сам.
Лишь после шестой вспышки Овен изменил положение рычага.
Ожидание стоило им ещё одного соляного заряда. Оно же спасло носильщика, который застрял под краем крыши и не успел перейти в безопасную щель.
Наверху соляной заряд пробил стол. Осколок вошёл старшей дежурной в плечо. Овен мог отползти в боковую шахту, но тогда противовес придавил бы створку и людей в щели.
Он встал под рычаг и принял вес на спину.
Начальник караула увидел, что Овен удерживает путь не для сети и не ради возвращения звания. Под створкой проходили люди, которых старый приказ даже не требовал считать.
Ещё двое стражников опустили соляные метатели и встали к рычагу рядом с ним.
Последнего лежачего вынесли из головного вагона. Остальные пассажиры ждали, пока Беран освободит путь для колёс.
Тогда по засолённому кольцу пошла полная нота Белого колокола.
Полная нота была сильнее ложного голоса и не предлагала задачи. Она искала память-ключ каждого оператора, чтобы стереть его вместе с правом остановки.
Все сто двадцать печей услышали её одновременно.
Открыть в читалке