За неделю до финала Юлиан догнал меня на лестнице у читального зала. На этот раз у него не было ни бумаг, ни красной ручки, а руки он держал в карманах, словно сам себе не доверял. Из кармана куртки торчал сложенный листок с эмблемой консультационной службы – расписание, судя по сгибам, развёрнутое и свёрнутое много раз.
– Две минуты, – сказал он. – Не про эссе.
Я остановилась.
– Я записался в консультационную службу. – Он произнёс это ровно, как отчитываются о прививке. – Хожу туда три недели, по вторникам. Там дают упражнения, половина из них глупые, но вторая половина… – Он оборвал сам себя: Юлиан из моей первой жизни развернул бы из этого историю с надломом. Новый сжал её в отчёт. – Вторая половина работает. И я подал на весенний добор, в следующий цикл. Портфолио заново собираю сам.
– Хорошо.
– Мне нужен один совет – именно совет, не помощь. – Он выдохнул. – Как просить о поддержке, чтобы это не превращалось… в то, что было у нас?
Вопрос был правильный. Первый правильный вопрос за две мои жизни. И именно поэтому отвечать следовало как консультант, а не как Клара из библиотеки.
– Три правила, – сказала я. – Проси конкретно: не «спаси меня», а «посмотри раздел два». Проси у того, чья это работа, и принимай отказ без торга. И всегда называй вслух, что тебе дали: поддержка, у которой нет имени, превращается в кражу.
Он слушал так, как никогда не слушал на занятиях, – не запоминая формулировки, а взвешивая цену. Первое правило он принял кивком. На втором у него дёрнулся угол рта: «принимай отказ без торга» – мы оба знали, чего ему стоила эта наука. Над третьим он молчал дольше всего.
– Это всё?
– Это всё.
– Спасибо, Клара.
Он назвал вслух, что ему дали. Третье правило он усвоил с первого раза. Я кивнула и пошла вверх по лестнице, и он не окликнул меня, и это тоже было ново.
В четверг гимназия принимала документы весеннего добора. У стипендиального отдела стояла небольшая очередь – десятиклассники с новенькими папками, выглаженные родительскими надеждами. Юлиан стоял среди них как все – просто ждал, как ждут в учреждениях, и не превращал ожидание в сцену. Я видела издалека, как он сдавал свою папку – ту самую, мятую, с выцветшим кофейным пятном в углу. Внутри лежали новые листы, а снаружи оставался старый шрам.
Секретарша посмотрела на пятно с сомнением человека, который двадцать лет принимает безупречные папки. Юлиан сказал ей что-то, чего я не слышала, – и она вдруг усмехнулась и шлёпнула штамп с размаху, как ставят точку в конце удавшейся фразы. А он улыбнулся – не той улыбкой для попечителей, от которой взрослым хотелось его спасать, а обычной, кривоватой, своей.
А в пятницу под стеклом у стипендиального отдела появился список финалистов национального отбора. Толпа была уже привычная. Ханна нашла мою фамилию раньше меня и сжала мой локоть так, что остался синяк.
– Извини, – сказала она, не отпуская. – Потом извинюсь как следует. Сначала дочитаю.
Финалистов от гимназии было двое: Клара Мор и Константин Айзенберг, переведённый из «Морицберга» месяцем раньше – туда, где сильнее программа и ближе фонд. Шарлотта стояла у доски долго. Её фамилии в списке не было – несмотря на отца в попечительском совете, всех репетиторов, кубки и уроки уверенности. Она прочитала список дважды, поправила ленту в волосах жестом, каким проверяют, на месте ли корона, и ушла с идеально прямой спиной. Арифметика не подвела её и тут: Шарлотта умела считать и поняла раньше всех, что некоторые списки не исправляются звонком папы.
Открыть в читалке