Меня зовут Максим Соколов, я российский космонавт, и в тот день был последней надеждой человечества, что само по себе является прекрасным началом для истории. Особенно если учесть, что закончить её я едва не успел в первую же минуту, причём без финальной речи, памятника и прочих приятных мелочей, на которые в молодости почему-то рассчитываешь не всерьёз, а перед смертью начинаешь смотреть совсем иначе.
Восемь миллиардов человек ждали, что я найду им новый дом. Земля умирала с обстоятельностью старого холодильника: Солнце тускнело, урожаи становились хуже, запасы подходили к концу, а правительства, впервые за всю историю согласившиеся хотя бы с тем, что конец света желательно отложить, отправили к далёкой планете один экспериментальный корабль с одним пилотом. Миссия получилась очень экономная, а этим пилотом оказался я.
Перед стартом руководитель полёта сказал, что человечество будет слушать мой сигнал. Я ответил, что постараюсь сообщить что-нибудь обнадёживающее и желательно короткое, потому что связь стоила немыслимых денег; мы оба засмеялись, хотя уже в пути я не раз вспоминал этот разговор и каждый раз понимал: он шутил хуже, чем мне тогда показалось.
Корабль «Искра» всё-таки добрался до Кеплера-666b, где, по данным астрономов, были вода, кислород и температура, при которой человек не превращается ни в ледяную статую, ни в воспоминание на стене ЦУПа. Орбитальные приборы показывали тяжесть чуть выше земной, поэтому Кеплер называли «Второй Землёй» с таким выражением, словно предлагали путёвку к морю, где гостиница уже оплачена и даже полотенца обещали.
До высоты сорока одного километра всё шло по расчёту, а потом датчик тяжести за три секунды перескочил с одной целой двенадцати сотых до десяти целых трёх десятых земного ускорения, хотя масса планеты не изменилась и новые горы подо мной не выросли. «Искра» решила, что показания ошибочны: автоматика вообще удивительно спокойна, пока не выяснится, что ошибалась именно она.
Корабль клюнул носом, потерял управление и вошёл в багровые облака почти отвесно; корпус завыл, в кабине запахло нагретой изоляцией, металлом и тем особенным страхом, который не имеет запаха, но почему-то всегда ощущается первым. Я успел отключить посадочный модуль от разрушающегося двигателя, выровнять кресло и выругаться, после чего Кеплер встретил меня.
«Искра» ударилась о красную каменистую равнину, подпрыгнула, развалилась ещё до того, как окончательно остановилась, и разбросала по пустоши всё, что человечество собирало двадцать семь лет. Меня вырвало из креплений, протащило по камням и приложило о скалу. Рёбра треснули. Внутри что-то хрустнуло так, словно по пачке чипсов прошёлся человек, решивший непременно выяснить, какой звук она издаёт.
Потом на меня навалилась гравитация. Я не мог поднять руку, повернуть голову и даже пошевелить мизинцем, который прежде считал существом совершенно самостоятельным и не требующим особых условий. Лежал на земле плоский, горячий и бесполезный, как блин, который забыли перевернуть, и каждый вдох напоминал попытку выжать грузовик одними лёгкими. Титановая броня, которой конструкторы особенно гордились, превратилась в дорогую груду лома, а под ней остался сломанный человек, аккуратно приклеенный к чужой планете невидимым прессом.
Вода и воздух, значит; молодцы, коллеги; слона, сплющенного до толщины монеты, вы в итоговом отчёте тоже назвали бы перспективной формой компактного животноводства. Не то чтобы это было так уж важно, просто до сих пор я был совершенно уверен, что последняя надежда человечества должна погибать несколько величественнее, хотя бы глядя в небо. Моё небо находилось сбоку и было занято обломком теплозащитного экрана.
Я успел подумать, что восемь миллиардов человек сейчас получат вместо нового дома первое земное пятно на красном грунте. И тут в голове прозвенело:
«Обнаружена особая форма жизни. Запуск Системы эволюции выживания».
Перед глазами возникла голубая панель. Не галлюцинация – хотя после такого падения я не стал бы привередничать, – а вполне добротное полупрозрачное окно со строками характеристик:
Сила: 15. Ловкость: 12. Выносливость: 13. Обаяние: 18.
Умирал я, стало быть, привлекательным. Мелочь, а приятно. Система сообщила, что за каждые пережитые сутки в полночь мне полагается одно свободное очко, и их можно вкладывать в собственное тело без верхнего предела. После этого она поинтересовалась, желаю ли я получить стартовый набор, словно до сих пор мы обсуждали условия клубной карты.
«Получен стартовый набор: 1000 очков характеристик».
Тысяча.
Я чуть не заплакал, но десятикратная тяжесть прижимала слёзы к глазам и не позволяла расточительности. Вложил сто очков в выносливость, потому что планета методично выдавливала из меня жизнь и не оставляла времени на красивую стратегию. По телу разлилось тепло, которое сначала собралось вокруг позвоночника, затем прошило рёбра, таз и конечности, точно кто-то невидимый принялся заново затягивать крепления внутри плохо собранной машины. Боль отступила, кости срастались, сердце забилось глубже и реже, а мышцы перестали ощущаться мокрой бумагой.
«Уточнение: характеристика „выносливость“ является сокращённым переводом комплекса адаптивной целостности тела. Изменены плотность костей, прочность сосудов, сопротивление внутренних органов нагрузке, сердечный выброс и энергетическая ёмкость мышц».
– То есть это не просто запас сил?
«Нет. Организм носителя перестроен как единая несущая система».
Вот это был разговор, который следовало провести до того, как я ткнул в первую подходящую строку; впрочем, жаловаться было не на что: на Земле после такой перестройки я, пожалуй, пробил бы стену. Здесь всё ещё не мог встать, зато уже дышал без ощущения, что грудную клетку закрывают крышкой грузового контейнера.
Выносливость: 113.
Оставалось девятьсот очков, и их я собирался распределить с умом: спокойно, осторожно, после расчётов, нескольких мысленных моделей и, возможно, небольшой паники, отложенной на потом, потому что настоящий профессионал именно так и поступает. Вдалеке завопило что-то похожее на курицу, которой сообщили неприятную правду о происхождении бульона, причём крик оказался неожиданно близким. Я дёрнулся, рука соскользнула по голографической панели, и палец ткнул в кнопку «Вложить всё» напротив обаяния.
«Распределено 900 очков».
Несколько секунд я просто смотрел на панель, а она смотрела в ответ и, судя по всему, была довольна проделанной работой.
– Нет. Нет-нет-нет. Система, верни обратно. Я не это нажал.
«Распределение завершено. Возврат не предусмотрен».
– Девятьсот очков! Ты мошенница!
«Оценочное суждение не влияет на завершённую операцию».
Обаяние: 918.
Теперь у меня было тело чуть улучшенного человека и привлекательность, для которой в природе не существовало приличной единицы измерения. Бог? Тысяча фотомоделей, собранных в одного несчастного космонавта при помощи скотча? Фотография, способная пройти фейс-контроль на том свете? Всё это звучало заманчиво, но на планете не было людей, а местная курица, если это была она, интересовалась мной исключительно с гастрономической стороны.
Я сел, точнее, совершил ряд движений, который на Земле считался бы попыткой сесть, а здесь напоминал борьбу с очень вежливым экскаватором; потом почтил память погибших очков минутой молчания, но желудок не выдержал и заревел раньше срока.
До обломков «Искры» я добирался ползком, и красная пыль пахла ржавчиной и горьким камнем, липла к разбитому шлему, забивалась под воротник. В аварийном отсеке нашлись пищевые брикеты и две упаковки воды. Я съел столько, словно неделю до этого питался исключительно силой воли, а потом обнаружил ещё одно достоинство обновлённого тела: повышенная выносливость требовала еды в таких количествах, будто внутри меня поселилась небольшая, но деятельная воинская часть.
Корабль ремонту не подлежал, связь погибла, антенну унесло вместе с хвостовой секцией, а резервный передатчик расплавился. Аварийный маяк при включении издал звук оскорблённого комара и умер окончательно, так что вызвать Землю было невозможно. Я остался один на планете-убийце, с потрескавшейся бронёй, пустым запасом очков и обаянием, способным, вероятно, соблазнить чёрную дыру. К вечеру красные камни быстро отдавали дневное тепло, и над равниной поднимался запах остывающего железа; на Земле в это время кто-то открывал окно, ругался на дождь или ставил чайник. Здесь даже пожаловаться на погоду было некому.
Уцелела только спасательная капсула. В неё я и заполз, когда фиолетовое небо потемнело, а температура поползла вниз, и внутри пахло пластиком, кровью и сухим воздухом фильтра. За стеклом лежала бесконечная пустошь, по которой иногда пробегали голубые искры, словно планета пыталась вспомнить, как выглядит гроза.
– Я выживу, – сказал я вслух, потому что иногда человеку требуется услышать приказ от единственного доступного начальства. – Пересижу, накоплю суточные очки, разберусь с этой планетой. Восемь миллиардов человек ждут. Ничего страшного. Я всего лишь сделал себя самым неотразимым мужчиной во Вселенной вместо самого сильного.
Система промолчала, потому что у неё, надо отдать должное, имелось чувство момента или просто закончился список издевательств на сегодня. Пять ночей я прожил в капсуле, как таракан под холодильником, только таракану обычно легче с гравитацией и не нужно спасать биологический вид. Каждую полночь Система начисляла одно очко. Я складывал их в выносливость и ощущал маленькие перемены: на второй день сумел встать на колени, на четвёртый сделал три шага, на пятый дошёл до ближайшего обломка и вернулся без продолжительной беседы с собственной смертью.
За это время выяснилось кое-что полезное: на Кеплере водились чудовища с собственными рангами. Я видел их из капсулы: шестиногие тени на краю равнины, птицы с кожистыми крыльями и одну тварь размером с грузовик, которая расколола камень зубами, после чего долго и вполне удовлетворённо его жевала; после гибели местных зверей оставались кристаллические ядра, а Система могла превращать содержащуюся в них энергию в очки характеристик. Иными словами, я попал в игру. Только был персонажем первого уровня, тогда как здешняя фауна начинала примерно с девяносто девятого уровня и очень не любила новичков.
Одно суточное очко положения не спасало: такими темпами я достиг бы приличной силы лет через триста, если прежде не умру от голода, холода, старости или любопытства той камнеядной твари. Под десятикратной тяжестью я двигался медленнее старой курицы, которая всю жизнь берегла суставы и теперь считала это удачной инвестицией, а любой детёныш местного зверя мог чихнуть в мою сторону и закрыть земную космическую программу.
Еда заканчивалась, и на шестое утро я разломил последний брикет, разделил его на две неравные части, съел большую и долго убеждал себя, что меньшую оставил на потом из стратегических соображений, а не потому, что боялся увидеть пустую упаковку. Врать себе в одиночестве легко, потому что некому возразить.
Земля задрожала.
Сначала задребезжало стекло, потом с крыши капсулы посыпалась пыль: кто-то большой приближался к капсуле. Я поднял обломок металлической стойки, который в моих руках считался копьём, выглянул и чуть не проглотил язык. Из-за скал вышла женщина. Точнее, женщина ростом три метра двадцать сантиметров. Позднее я измерил её совершенно точно, потому что некоторые факты полезно знать хотя бы для выбора мебели. В тот момент хватило первого впечатления: очень красивая модель, которую кормили волшебным белком, учили убивать горы и однажды увеличили примерно в полтора раза, не спросив разрешения у законов природы.
Тёмно-зелёные волосы спадали до пояса, а доспех из выделанных шкур и серебристых пластин оставлял открытыми сильные руки. Она ступала по камням босыми ногами, и красная пыль вздрагивала вокруг щиколоток; её лицо было прекраснее, чем у всех земных знаменитостей, даже если собрать их вместе и отдать художнику, который не торопился домой и очень любил свою работу. Особенно странными казались пропорции. На мире с десятикратной тяжестью жизнь должна была ползать, быть широкой, низкой и заранее недовольной позвоночником, и эта женщина, напротив, выглядела так, словно гравитация служила у неё личным тренером и боялась потребовать оплату.
Рядом с ней я не доставал ей до плеча и выглядел дорожной версией мужчины, но до колена, к счастью, не уменьшился. Достоинство сохранило хотя бы геометрию. Она остановилась перед капсулой и улыбнулась робко, почти по-девичьи, отчего волосы у меня на затылке немедленно встали дыбом.
– Почему она улыбается? – шёпотом спросил я. – Что ей нужно? Я не выйду. Уходи, большая сестра. Ты прекрасна, но это ничего не меняет.
«Не беспокойтесь. Убивать вас она не намерена».
– Вот видишь. Отлично.
«Возможны лишь некоторые странные действия с её стороны».
– Какие ещё действия? Объясни немедленно.
Поздно.
Женщина положила ладонь на дверь капсулы и сжала пальцы, и титановый сплав смялся, как фольга вокруг запечённой картофелины. Она оторвала створку, отбросила её за спину, просунула внутрь обе руки и взяла меня под мышки. Так взрослые поднимают ребёнка, который забрался в стиральную машину и теперь делает вид, что всё шло по плану.
Я повис перед её лицом, а она долго меня рассматривала, медленно поворачивая то в одну сторону, то в другую. В янтарных глазах светилось восхищение человека, нашедшего самое редкое существо на планете, после чего женщина осторожно коснулась моей щеки подушечкой пальца.
– Пожалуйста, поставь меня на землю. Система, помоги.
Для неё мои слова были непонятным писком, поэтому великанша что-то ласково проворковала и улыбнулась ещё шире. От неё пахло травой, кожей и цветами, и это почему-то делало происходящее тревожнее: чудовище с дурным запахом хотя бы не вводит человека в заблуждение.
Она устроила меня на сгибе одной руки, прижала к себе и побежала, а сопротивляться я не мог. Голова оказалась как раз там, где пропорции женщины тоже заметно превосходили земные, и на этом научное описание следовало прекратить: грант нам никто не выделял, а достоинство ещё могло пригодиться. Я слышал гулкое сердцебиение, чувствовал, как от каждого шага дрожит земля, и видел впереди каменный замок на вершине горы.
Тут меня осенило: она несла меня домой.
Система предупреждала о странных действиях, и теперь трёхметровая красавица тащила меня в свой замок, прижимая к груди так заботливо, словно всю жизнь только и делала, что подбирала русских космонавтов в красной пустыне. В двадцать восемь лет я всё ещё дорожил достоинством и не собирался расставаться с ним на чужой планете без официального уведомления. Я завозился, задёргал ногами и, возможно, немного заскулил. Хорошо, много. Голос предательски сорвался, а железная стойка выпала из руки и осталась лежать на дороге, завершив моё первое вооружённое сопротивление.
Женщина остановилась, поставила меня на камень, присела и тихо заговорила, успокаивая, как испуганного щенка; потом поправила мне воротник, стряхнула с плеча пыль и погладила по волосам. Чем бережнее она обращалась, тем страшнее мне становилось. Когда я перестал вырываться и просто замер, она решила, что проблема улажена, подхватила меня под одну руку и помчалась дальше.
У ворот замка нас встретили гиганты с каменными топорами. Один стражник увидел меня, забыл опустить оружие и так и стоял с поднятым топором, пока сосед не толкнул его локтем. Другой начал что-то кричать. Третий снял шлем, будто без него зрение должно было улучшиться, и моя похитительница гордо подняла подбородок и продемонстрировала находку, словно выиграла главный приз на сельской ярмарке.
Подошли женщины, причём сразу много: одна уронила корзину с плодами, другая заговорила заметно выше обычного, третья просто смотрела, прижав ладони к груди, и не моргала. Потом они окружили нас плотнее и принялись спорить, а направление взглядов и выразительные жесты не оставляли места для лингвистических сомнений даже без знания языка. Я оказался породистым хомяком на съезде великанш, и миссия по спасению человечества официально превратилась в ситуацию с заложником. Вот что дают 918 очков обаяния. Молодец, Максим. Стратег.
Открыть в читалке