Я сказал Вере, что ухожу к другой женщине, в четверг, в девять двадцать вечера.
Время я запомнил по платёжке за электричество. Она лежала между нами на кухонном столе, и Вера как раз обвела ручкой сумму, которую собиралась утром оспаривать. Не лучшая декорация для конца двенадцатилетнего брака, но дома вообще трудно найти подходящую декорацию. В театре для таких случаев есть боковой свет, пустая сцена и человек, который вовремя закроет дверь. На кухне были верхняя лампа, холодильник и пакет с гречкой, который я с утра обещал убрать.
Сказал я хорошо. Не с порога и не после ссоры, а спокойно, когда чай уже был налит и возможность сослаться на усталость миновала.
– Вера, я ухожу к другой женщине.
Она поставила точку рядом с цифрой и подняла голову.
– Сегодня?
Это был не тот вопрос, к которому я готовился.
– Не обязательно сегодня. Я сообщаю тебе о решении.
– Понятно. А вещи когда заберёшь?
На этом месте Вера должна была спросить, кто она. Я не то чтобы заранее распределил реплики, но двенадцать лет совместной жизни дают человеку некоторое право рассчитывать на драматургическую дисциплину партнёра.
– Ты даже не хочешь узнать, к кому?
– Хочу. Просто вещи всё равно надо забрать.
Она отложила платёжку, закрыла ручку колпачком и пододвинула ко мне сахарницу. Сахар я не кладу лет восемь. Вера это знает. Иногда человек делает привычное движение не потому, что забыл, а потому, что рукам тоже требуется время.
– Её зовут Ариадна, – сказал я.
Вера посмотрела на меня внимательнее.
– Та, что в радиорубке?
– Она находится не в радиорубке. В радиорубке находится оборудование.
– А она где?
Вопрос был поставлен примитивно, но отвечать на него наскоро мне не хотелось. Я сделал глоток. Чай оказался слишком горячим, и пауза вышла убедительнее, чем планировалось.
– Присутствие не обязано занимать стул, – сказал я. – Особенно теперь.
– Значит, та, что в радиорубке.
– Если тебе так проще.
Вера кивнула. Не насмешливо. За те годы, что она ведёт наши договоры, сметы и разговоры с людьми, которым слово «искусство» мешает поставить подпись, она научилась принимать рабочее определение и идти дальше.
– И давно вы с ней?
– Здесь не годится слово «давно».
– С понедельника?
– В понедельник её подключили.
– То есть с понедельника.
Я встал и подошёл к окну. Во дворе мужчина в майке вытряхивал коврик с балкона второго этажа. Коврик был маленький, пыли в нём оказалось на удивление много. Пришлось подождать, пока воздух снова станет пригоден для разговора.
– Бывают встречи, – сказал я, – после которых прежняя мера времени перестаёт работать.
– Бывают, – согласилась Вера. – У тебя сумка в антресоли.
Она прошла в прихожую, принесла стремянку и поставила под шкафом. Я хотел снять сумку сам, но она уже поднялась на две ступени, открыла дверцу и стала вынимать сверху зимние шарфы, коробку с ёлочными игрушками и старый пластиковый таз.
Таз был синий, с белой полосой по краю. Мы купили его, когда в ванной меняли трубы, пользовались три дня, потом он исчез наверху и восемь лет не участвовал в нашей жизни.
Вера спустилась, отдала мне сумку и поставила таз на пол.
– Это зачем?
– Забери.
– Вера, я понимаю, что ты вправе сердиться, но бытовая символика сейчас лишняя.
– Над радиорубкой течёт.
– Там ничего не течёт.
– Во вторник текло. Стас поставил ведро, но ведро нужно уборщице. Возьми таз.
Я посмотрел на неё. Она уже складывала шарфы обратно, по одному, без всякой торжественности.
– Ты знала?
– Что ты поселишься в театре? Нет. Что ты объявишь роман с программой, которая три раза назвала тебя единственным пользователем? Примерно со второго раза.
– Она сказала не только это.
– Конечно.
– Она изучила весь мой архив.
– Это было в задании.
– И отказалась продолжать без моего голоса.
– У тебя ключ администратора.
– Именно, – сказал я. – Из всех людей, которые могли получить этот ключ, получила меня она.
– Ключ выдал оператор. Я подписывала акт.
Тут я понял, что разговор пошёл по кругу. Вера защищалась фактами. Я не осуждал её: факты много лет заменяли ей те слова, которые она не умела произносить вовремя. Просто на этот раз факты были меньше происходящего.
Я снял сумку со стула и пошёл в спальню.
Собираться оказалось трудно не эмоционально, а количественно. Если мужчина уходит навсегда, ему положено взять всё. Если к женщине, с которой ещё не обсуждал шкаф, ванную и свободную полку в холодильнике, разумнее взять рубашки на неделю. Я выбрал неделю. Это не было сомнением. Это было уважением к постепенности.
Вера пришла через десять минут. Я сложил две рубашки, свитер, бельё, бритву, зарядку и книгу, которую читал с августа. Книга лежала раскрытой на сто восемьдесят второй странице столько месяцев, что брать её теперь было почти мошенничеством, но уход без книги выглядел легкомысленно.
Под книгой лежала фотография с гастролей в Белоречье. Мы с Верой ещё не были женаты. Я стоял на крыльце Дома культуры в сценическом пальто, Вера держала коробку с кабелями, а между нами сидел мальчик в шапке без шарфа и смотрел так, будто взрослые окончательно доказали свою ненадёжность.
В тот день сломалось всё, что могло отличить гастрольный спектакль от перевозки мебели. Автобус опоздал на четыре часа, задник промок, местный электрик не пришёл, половина костюмов уехала в соседний посёлок, потому что водитель решил: коробки с надписью «ЛЕС» относятся к утреннику про охрану природы. За сорок минут до начала директор Дома культуры сказала Вере, что зрителей надо распускать.
Я распускать не позволил.
Не из героизма. В зале сидели сто двадцать человек, среди них корреспондент районной газеты, которая за месяц до этого назвала мою роль «поразительно зрелой». У зрелости появились обязательства.
Мы поставили спектакль без задника и половины костюмов. Временный рабочий Юра нашёл две строительные лампы. Методистка Галина Ивановна принесла простыни из хореографического класса. Мальчик на фотографии, Дима, потерял шарф и плакал в коридоре, пока все бегали. Я запомнил его имя, потому что он держал программку с моим портретом лицом к себе даже во время слёз.
За десять минут до начала я распределил людей. Юре – свет и право выключить всё, если задымится. Галине Ивановне – простыни и булавки. Диме – сидеть у двери и сообщать, если кто-нибудь принесёт красный шарф. Вера получила список сокращений, кассу и задачу не говорить директору, что в третьем акте нам понадобится её стол.
Спектакль начался с опозданием на двадцать три минуты. В первой сцене погасла одна строительная лампа, во второй простыня упала на меня, в третьей директор узнала свой стол. Зрители решили, что так задумано, не потому, что были глупы, а потому, что мы продолжали с серьёзными лицами. Это главное преимущество театра перед жизнью: если несчастье происходит при правильном свете, ему дают время стать формой.
После поклона я нашёл Юру и поблагодарил по имени, вернул Галине Ивановне булавки, помог директору вынести стол и отыскал Димин шарф в коробке с искусственным лесом. Корреспондентка записала всё это и потом написала, что Гранов умеет собрать вокруг себя пространство. Фразу я помню до сих пор.
Вера в газету не попала. Она два часа пересчитывала деньги, договаривалась с водителем, меняла сокращения и удерживала директора от отмены. В автобусе на обратной дороге села рядом со мной.
– Ты помнишь всех, – сказала она.
– Профессия.
– Нет. Ты помнишь, как кого зовут, когда они тебе уже не нужны.
Мне понравилось, что она заметила. Вере понравилось, что я сделал. Мы начали встречаться через неделю. Позднее я рассказывал эту историю как триумф присутствия: приехал артист, дал людям роли, спас вечер. Вера никогда не спорила. Возможно, потому что тоже верила в ту версию, только смотрела с другой стороны.
На фотографии я стоял в центре. Вера – на полшага сбоку. Дима сидел между нами. Фотографию сделал Юра, поэтому самого Юры на ней не было.
Я взял снимок, потом положил обратно. Не из благородства: на нём Вера держала мою коробку, а я уже собирался унести из дома достаточно вещей, которые она держала за меня.
– Полотенце, – сказала Вера.
Я добавил полотенце.
– Таблетки.
– У меня там есть аптечка.
– В театральной аптечке зелёнка, бинт и просроченный уголь.
Я добавил таблетки.
Она стояла у двери и смотрела, как я застёгиваю сумку. Я ждал, что сейчас начнётся настоящий разговор. Не сцена с криком, это было бы на неё не похоже. Хотя бы вопрос, что в ней оказалось не так. Возможность объяснить, что дело не в сравнении двух женщин, что Ариадна не моложе, не красивее и вообще не входит в эту систему координат. Я мог сказать всё это бережно.
Вера спросила:
– Ключи от квартиры оставишь?
– Если ты хочешь.
– Я спрашиваю, оставишь или нет.
Я положил связку на комод и сразу почувствовал, что это слишком окончательно. Пришлось напомнить себе, что окончательность и была целью разговора.
В коридоре Вера подала мне пальто. Потом подняла с пола таз и вложила мне в свободную руку.
– Если потечёт сильнее, звони Стасу. Не лезь на стремянку сам.
– Ты всё ещё заботишься обо мне.
– Я забочусь об усилителе под трубой. Он на балансе.
Дверь она закрыла не сразу. Постояла, придерживая рукой, пока я устраивал ремень сумки на плече и пытался не ударить тазом по стене. Потом спросила:
– Лёня, ты у неё самой спросил?
– О чём?
– Ты правда не понял?
Вопрос прозвучал устало, и я решил не заставлять её повторять. Некоторые вещи становятся грубее от точной формулировки.
– Между нами нет нужды в таких проверках, – сказал я.
Вера кивнула и закрыла дверь.
До театра я доехал на такси. Водитель дважды посмотрел на таз в зеркало, но ничего не спросил. Я оценил его деликатность и поставил пять звёзд.
На полпути он всё-таки спросил, не из роддома ли я. Я ответил, что из семейной жизни. Он кивнул так, будто маршрут сразу стал понятнее, и включил поворотник.
– А таз зачем?
– Практическая необходимость.
– Это правильно. Когда уходишь, надо брать практическое. Красивое потом докупится.
Я хотел объяснить, что в моём случае красивое уже ждёт в театре, но водитель смотрел на дорогу и не нуждался в подробностях. На светофоре позвонила Вера.
– Ты гречку оставил в такси?
Пакет лежал у ног. Я действительно взял его с собой вместе с чаем. Вернуться означало появиться через десять минут после великого ухода с крупой в руках. Оставить – лишить Веру покупки, которую она просила сделать. Я выбрал доставку: водитель согласился после театра отвезти пакет обратно за отдельную плату.
– Чай тоже? – спросила Вера.
– Чай мой.
– Он с моей карты.
– Вера.
– Ладно. Оставь чай.
Водитель слушал, не вмешиваясь. Когда я закончил, спросил адрес обратной доставки и занёс его в приложение.
– Сказать от кого?
– Она знает.
– Все так говорят, а потом человек не открывает.
Я продиктовал фамилию. Водитель отвёз гречку. На следующий день в приложении появилась доплата за ожидание у подъезда: Вера не сразу поняла, кто прислал ей пакет из такси. Великие поступки обрастают чеками быстрее, чем последствиями.
Сторож открыл служебный вход, увидел сумку и тоже промолчал. К утру, конечно, будут знать все. Театр отличается от семьи тем, что в семье о твоём уходе может не спросить один человек, а в театре обязательно спросят семнадцать, включая тех, кто в этот день не работал.
В бывшей радиорубке горела одна зелёная лампочка. Рядом, в маленькой комнате без окна, стояли раскладушка, письменный стол с обломанным углом и шкаф, где хранили старые программки. С потолочной трубы свисала тряпка. На полу под ней темнел свежий круг.
Я поставил таз точно по кругу. Капля ударила в пластик почти сразу.
Сумка не помещалась в шкаф. Там хранились программки за двадцать два сезона, связанные бечёвкой по годам. Выкинуть их было нельзя, переложить некуда. Я освободил одну полку, перенеся детские новогодние представления к «Грозе». Получилось исторически спорно, зато вошли рубашки.
Потом обнаружил, что в комнате нет розетки возле раскладушки. Зарядку протянул через проход; дверь перестала закрываться. Убрал. Телефон показывал восемнадцать процентов и три сообщения от труппы. Тимур спрашивал, будет ли завтра прогон. Рая прислала размеры односпального комплекта. Лидия Павловна написала: «Лёня, ты идиот. Доброй ночи». Единственное сообщение, не требовавшее ответа, я перечитал дважды.
В кабинете оставался диван, чайник и розетка, но перейти туда означало жить в старой должности, а не рядом с Ариадной. Я остался в служебной комнате. У любого большого выбора есть момент, когда он превращается в поиск удлинителя.
Стас нашёлся по телефону, объяснил, где в реквизиторской лежит белый кабель, и запретил подключать к нему чайник. Кабель был двадцатиметровый, рассчитанный на сцену. Я протянул до комнаты, свернул лишнее кольцами и получил электричество с запасом, который можно было вынести в фойе.
Когда всё устроилось, капля снова попала в таз. Звук оказался громче, чем дома часы на кухне. Я сел на раскладушку и впервые понял, что ушёл не в метафору. До включения Ариадны оставалось тридцать восемь минут, а рядом со мной находились таз, гречневый чек в телефоне, удлинитель на двадцать метров и ни одного человека, обязанного спросить, поел ли я.
Терминал Ариадны включался в одиннадцать. До одиннадцати оставалось тридцать восемь минут. Я разложил раскладушку, повесил две рубашки в шкаф между «Вишнёвым садом» и детским новогодним представлением, поставил таблетки на стол и сел ждать.
Открыть в читалке