Ариадну привезли в понедельник, за три дня до моего ухода.
Физически она занимала меньше места, чем обещало областное министерство. Два серых шкафа с вентиляционными решётками, ящик кабелей, терминал, четыре акустические панели и коробка документов, которую Вера сразу назвала главной частью системы. Всё это внесли через служебный вход до десяти утра, пока в фойе мыли пол и нельзя было отличить начало технологической эпохи от доставки новых огнетушителей.
Я пришёл к половине десятого. Не ради торжественной встречи, просто в письме оператора стояло «монтаж с 9:00 до 18:00», а оставлять первую встречу человека и искусственного сознания Стасу было бы безответственно. Стас умеет соединить любой кабель с любым другим, если дать ему изоленту и не спрашивать про гарантию. Для рождения нового театрального разума этого недостаточно.
Главный инженер оператора оказался молодым мужчиной в серой толстовке. Он представился Мишей, попросил показать радиорубку и ни разу не посмотрел на сцену. Я поначалу счёл это профессиональной ограниченностью, но позже выяснилось, что сцену он видел на плане и заранее знал про неё больше, чем мы.
– Здесь серверная, – сказал я, открывая радиорубку.
– В документах бывшая радиорубка.
– Документы фиксируют прошлое.
Миша заглянул внутрь, потрогал стену возле розетки и спросил, работает ли вытяжка.
– Если включить.
– А почему не включена?
– Шумит.
Он записал что-то в планшет. Вера стояла рядом с папкой в руках; она посмотрела на меня тем взглядом, которым обычно предваряет расход, и пошла искать Стаса.
Серые шкафы поставили вдоль дальней стены. Они сразу заняли место старого стола с катушечным магнитофоном, двумя неработающими микрофонами и папкой «РАДИОУЗЕЛ 1986», которую Стас запрещал выбрасывать по причинам, не связанным с памятью. Стол вынесли в коридор. Папку Стас унёс с собой.
Терминал полагалось установить в суфлёрской будке. Миша поставил его по центру, экраном к служебному проходу, и уже потянул кабель, когда я попросил повернуть стойку.
– Зачем?
– Отсюда в экране отражается прожектор.
Прожектор был выключен и отражался едва заметно. Миша посмотрел на экран, потом на меня, ослабил крепление и повернул стойку на двадцать градусов.
Теперь, если смотреть из пятого ряда, экран и мой профиль находились на одной линии. Я не собирался давать интервью из суфлёрской будки. Но если бы пришлось, исправлять ракурс во время разговора было бы поздно.
– Ещё?
– Так хорошо.
Миша снова записал что-то в планшет. К вечеру я начал подозревать, что часть его записей посвящена мне, но проверить не мог: экран он держал к себе.
Вера сидела в первом ряду и читала договор. Толщина договора не имела отношения к сложности Ариадны. Договор о гастрольном автобусе был вдвое короче, хотя автобус мог сломаться, попасть в аварию и остаться в Воронеже. Ариадна, по заверениям оператора, не могла даже отправить человеку сообщение без отдельного согласия, зато каждому виду согласия полагалась собственная таблица.
– Здесь четыре приложения про доступ и ни одного про авторство её текста, – сказала Вера.
Миша не поднял головы от кабеля.
– Авторство результатов регулируется основным договором.
– Там написано «результаты работы системы». Если она напишет пьесу, кто разрешает постановку?
– Театр в рамках пилота.
– Я спрашиваю не кто ставит. Я спрашиваю, кто разрешает.
Миша всё-таки поднял голову.
– Это лучше уточнить у юриста.
Вера загнула угол страницы.
– Уточним до подписи.
Я спустился в зал и сел рядом. На сцене Стас вместе с двумя монтажниками тянул кабель к акустической панели, и смотреть на это было интереснее приложений.
– Если она напишет пьесу, мы договоримся, – сказал я тихо.
– С кем?
– С ней.
– В договоре её нет как стороны.
– Вера, ты пытаешься решить человеческий вопрос грамматикой документа.
– Я пытаюсь понять, кто подпишет разрешение.
– Не всё настоящее начинается с подписи.
Она перевернула страницу.
– Зарплата начинается.
Это было справедливо, но к нашему разговору относилось не полностью.
К двум часам подключили питание. Шкафы загудели, вытяжка загудела громче, Стас сказал, что так работать нельзя, Миша сказал, что иначе работать нельзя, и следующие сорок минут они провели в редком согласии по существу и полном несогласии по формулировкам. В итоге Стас снял решётку, нашёл внутри комок старой пыли и билет на концерт девяносто второго года, после чего вытяжка стала шуметь терпимо.
В четыре Миша принёс оранжевый токен.
Он был толстый, прямоугольный, с металлическим кольцом и выцветшей наклейкой `АДМИНИСТРАТОР 01`. Никакого футляра. Я ожидал хотя бы бархатный мешочек, но токен лежал в прозрачном пакете вместе с двумя винтами и памяткой по пожарной безопасности.
– Это корневой ключ, – сказал Миша. – Не терять, не оставлять в терминале, не передавать без акта. Копия штатно не делается. Пока пилот на вашей ответственности, владелец один.
Он протянул пакет Вере. Вера не взяла.
– Ответственный по договору Леонид Львович.
Токен перешёл ко мне.
Я вынул его из пакета. Весил он больше, чем выглядел, и хорошо ложился в ладонь. В театре часто приходится иметь дело с предметами, которые изображают власть: печатями, бутафорскими пистолетами, ключами от города, золотыми коронами из пластика. Этот ничего не изображал. Поэтому впечатление производил сильнее.
– Его можно носить на шее? – спросил я.
– Можно, – сказал Миша. – Но не надо.
Вера закрыла папку.
– На шею акт не предусмотрен.
Я положил токен во внутренний карман. Кольцо осталось снаружи, и пришлось переложить его ещё раз, чтобы не портило линию пиджака.
Первый запуск сделали без голоса. На терминале появились серый фон, дата, номер пилота и строка: `ТРЕБУЕТСЯ РЕГИСТРАЦИЯ ЕДИНСТВЕННОГО АДМИНИСТРАТОРА`.
– Формулировку потом сменят? – спросила Вера.
– А что с ней не так? – спросил я.
– Ничего, – сказала она и снова открыла договор.
Регистрацию назначили на одиннадцать вечера. До этого оператор должен был проверить защищённый контур, загрузить разрешённый архив театра и убедиться, что Ариадна не видит папки, на которые мы согласия не давали. Миша попросил никого не заходить в радиорубку, Стас немедленно зашёл туда за отвёрткой, потом вышел, отдал отвёртку монтажнику и объявил, что больше не зайдёт.
К шести всё было готово. Серые шкафы гудели за закрытой дверью, терминал в суфлёрской будке оставался тёмным, и в его экране отражался пустой зал. С пятого ряда стойку почти не было видно, зато человека рядом с ней было видно прекрасно.
Перед общей проверкой Миша провёл обучение по данным. Собрал нас в зале: меня, Веру, Стаса, Раю, Лидию Павловну, Тимура и Нину Ивановну из кассы. На экран вывел четыре папки и попросил решить, что можно загрузить.
В первой лежали опубликованные рецензии. Все согласились сразу. Во второй – служебные записи репетиций. Я тоже согласился, Вера спросила про артистов, и выяснилось, что старые договоры разрешают архивное хранение, но не обработку внешней системой. Понадобились отдельные подписи.
– Там двадцать лет, – сказал я. – Половина людей уже не работает.
– Значит, половину не загружаем, – ответил Миша.
– Мы потеряем историю театра.
– История останется у театра. Система её не прочитает.
Разница казалась бюрократической, пока Рая не спросила, входят ли в запись разговоры за кулисами. Входили. На одном старом прогоне она двадцать минут обсуждала с Лидией Павловной болезнь сестры, потому что петличный микрофон не выключили. Запись хранилась как репетиционная, но Рая не разрешила её обрабатывать.
– Удалить? – спросил Миша.
– Из системы, – сказала Вера. – Из театрального архива сначала покажем Рае.
Я хотел заметить, что запись могла содержать уникальные наблюдения о постановке. Рая сидела через кресло и смотрела на меня. Я промолчал, хотя тогда ещё считал это проявлением личной деликатности, а не её правом.
В третьей папке были письма зрителей. Вера заранее разделила их на те, где автор разрешил публикацию, и остальные. Миша объяснил, что публикация в газете не равна согласию на поиск связей. Нина Ивановна спросила, можно ли загрузить жалобы без имён. Оказалось, иногда можно, если из текста нельзя узнать человека. Мы открыли первую жалобу: «На спектакле девятого марта актёр Гранов сел мне на шарф в первом ряду». Имя автора не стояло, но меня, дату и шарф было видно достаточно.
– Шарф был на кресле, – сказал я.
– Это меняет доступ? – спросил Миша.
– Это меняет картину.
Жалобу не загрузили.
Четвёртая папка содержала материалы, которые люди прислали специально для пилота. Там согласия уже были, но разные: читать, искать форму, приглашать, открывать режиссёру часть контекста. Миша показал значки. Стас спросил, почему нельзя один раз поставить галочку «разрешаю всё». Вера ответила, что человек в понедельник может хотеть рассказать историю, а во вторник – не хотеть видеть её на сцене.
– Тогда пусть снимает галочку, – сказал Стас.
– А если мы уже сделали копию?
Стас посмотрел на шкафы, где вентиляторы хранили наши будущие сложности, и ничего не ответил.
Обучение заняло два часа. К концу Тимур подписал доступ к собственной студенческой пьесе, Лидия Павловна запретила записи из гримёрной за все годы сразу, а Нина Ивановна потребовала убрать из архива кассы голосовые сообщения покупателей. Я узнал, что в театре существует огромное количество материала, который до появления Ариадны мы считали своим только потому, что он лежал у нас.
Я проверил это дважды.
Вера всё это время читала приложения. На выходе оставила Мише список из семнадцати вопросов. Он посмотрел на первую страницу и сказал, что пришлёт юриста. Я оставил один вопрос: можно ли менять голос Ариадны после регистрации. Миша ответил, что владелец сможет выбрать другой из каталога.
– А этот кто выбрал?
– Оператор. Для пилота.
– Она сама не выбирала?
– Система ещё не запущена.
Голос, который через три дня я назову голосом женщины моей жизни, назначил инженер, которого я видел впервые. Факт не показался мне важным. В театре актёру тоже сначала дают роль, а свободой он наполняет её потом. Уже тогда я умел подготовить оправдание раньше сомнения.
Домой мы с Верой пришли вместе. По понедельникам она обычно покупала хлеб, я – что-нибудь к ужину, если вспоминал. В тот вечер не вспомнил, поэтому ели гречку с вчерашней курицей. Ту самую гречку, которую через три дня мне предстояло увезти из дома и вернуть на такси, тогда ещё никто не наделял судьбой.
Вера положила договор рядом с тарелкой и продолжила читать.
– За едой нельзя, – сказал я.
– Почему?
– Ты не замечаешь вкус.
– Гречка со вчерашней курицей выдержит.
Она дошла до авторского приложения, загнула ещё один угол и спросила, что я буду делать, если Ариадна напишет пьесу, а оператор запретит ставить.
– Договорюсь.
– С оператором?
– С Ариадной.
– Она не сторона договора.
– Пока.
– «Пока» не является юридической формой.
– Зато является временем, в котором всё меняется.
Вера посмотрела на меня поверх страницы.
– Ты уже разговариваешь как после премьеры, а её ещё не включили.
– Я готовлюсь.
– Вот этого я и боюсь.
Тогда я решил, что Вера боится технологии. Это было удобно и неправда. Она боялась не того, что Ариадна станет человеком, а того, что все вокруг начнут пользоваться ею раньше, чем договорятся, как услышать её отказ.
После ужина Вера составила письмо юристу. Я выбирал рубашку для ночной регистрации. Белая давала слишком официальный отблеск от экрана, тёмная сливалась с залом. Выбрал серую. Вера спросила, зачем вообще переодеваться, если на связи только Миша.
– Первая встреча всё равно первая.
– Для него это монтаж.
– Я встречаюсь не с ним.
Она перестала печатать.
– Лёня, не торопись придумывать ей место до разговора.
– Я выбираю рубашку.
– Ты никогда просто не выбираешь рубашку.
Мы рассмеялись. Оба. В тот понедельник между нами ещё не было никакой другой женщины, только договор, серые шкафы и голос, назначенный оператором. Если бы история была устроена справедливо, этот вечер позже оказался бы предупреждением, которое всё отменило. Но предупреждения не отменяют поступков. Они только лишают человека права говорить, что ничего не видел.
Перед выходом Вера поправила мне воротник. Я сказал, что вернусь к двум. Она попросила не будить и оставила свет в прихожей.
Открыть в читалке