Поле на экране не принимало слово «случайно».
Я написал: «Случайно раскрыл личные сведения участника». Ариадна подчеркнула первое слово и вывела справку: намерение не меняет состава последствия. Я заменил на «публично». Система приняла.
Дальше требовалось перечислить тех, кто получил сведения, указать, можно ли отозвать услышанное, и описать меры. Последний пункт был особенно неприятен, потому что мер не существовало. Можно попросить шестнадцать человек молчать. Нельзя вернуть им прежнее незнание.
– Я должен извиниться перед тобой, – сказал я.
– За что?
– За то, что поставил тебя в это положение.
– Моё положение не изменилось.
– Я нарушил твои правила.
– Правила согласия не мои. Андрей Петрович разрешил одно действие и запретил другое.
– Но я сделал это, защищая тебя.
– Вы уже записали мотив.
В протоколе действительно стояло: «Счёл необходимым доказать осмысленность инструкции». Формулировку предложила Ариадна. Я хотел заменить «счёл необходимым» на «был вынужден», но даже мне было видно, что в зале меня никто не вынуждал.
– Тебе совсем не обидно?
– Что именно должно меня обидеть?
Я не нашёл ответа, который не начинался бы со слов «ты должна была». Для любовного разговора это плохое начало, для разговора с системой – слишком точное.
Ариадна попросила продолжить.
Мы внесли шестнадцать свидетелей без имён: семь участников, девять сотрудников театра. Отдельно указали, что один из сотрудников вышел до раскрытия и сведения не получил. Потом записали три последствия: личное согласие отозвано; повторное приглашение запрещено; участник не завершил сценическую встречу по собственному замыслу.
– Последний пункт мы не знаем, – возразил я. – Может, он завершил всё, что хотел.
– Тогда почему согласился на обсуждение после прогона?
– Мог передумать.
– После раскрытия.
Я оставил пункт.
Меры получились короткие. Удалить защищённую карточку из режиссёрского доступа. Закрыть запись обсуждения для общего архива. Провести с труппой разбор согласий. Не связываться с Андреем Петровичем по личному поводу ни через рабочий телефон, ни через сотрудников надзора. Последнее Ариадна добавила отдельно.
– Ты считаешь, что я обязательно полезу обходить запрет?
– Вы уже предложили рабочий телефон.
– Это была мысль, не действие.
– Поэтому она записана в предупреждении, не в последствии.
Система различала мои проступки по стадиям лучше меня.
В конце появилось поле «Слова владельца». Оно не было обязательным. Я мог оставить пустым, но тогда протокол выглядел бы так, словно главное произошло без моего участия, а такого я не допускал даже в документах о собственной вине.
Я написал: «Мне жаль».
– Кому? – спросила Ариадна.
Добавил: «Мне жаль, что Андрей Петрович потерял возможность закончить встречу на своих условиях».
– Это точнее, – сказала она.
– И всё?
– Что ещё вы хотите получить от протокола?
Прощение. Облегчение. Желательно красивую фразу о том, что ошибка была необходимой частью пути. Ни одного из этих пунктов в форме не было.
– Ничего, – сказал я.
Мы сохранили запись. Под ней появились дата, время и номер `АДМИНИСТРАТОР 01`.
После сохранения система подготовила уведомление шестнадцати свидетелям. В нём не повторялись раскрытые сведения, только говорилось, что на обсуждении прозвучал личный факт без разрешения, запись закрыта и театр просит не распространять услышанное. Каждый должен был подтвердить получение, но не обещать молчание: заставить человека забыть договором нельзя.
Девять сотрудников получили уведомление сразу. Стас нажал «ознакомлен», не читая, Вера заставила открыть. Рая прочла дважды и спросила, можно ли вообще теперь говорить, что Андрей Петрович выходил на сцену. Можно: участие было публичным. Нельзя было называть причину приглашения. Лидия Павловна сказала, что труднее всего будет не забыть, где именно проходит граница, потому что событие в памяти лежит целиком.
– Поэтому не рассказывай событие целиком, – ответила Вера.
– Я и не собиралась.
– Ты вчера в буфете начала со слов «наш пожарный, который в юности…».
Лидия Павловна закрыла рот ладонью. Не притворно: она действительно успела забыть, что начало уже является раскрытием. Мы внесли в уведомление отдельный пример без продолжения фразы.
Семь участников отвечали дольше. Четверо подтвердили в тот же день. Один написал, что не понимает, почему обязан хранить чужую тайну, если художественный руководитель сам объявил её со сцены. Вера ответила: не обязан исправлять наш поступок, но театр сообщает условия, которые нарушил. Человек не дал обещания молчать. Уведомление всё равно закрыли как полученное.
Женщина, приостановившая участие, не нажала ничего. Через два дня система отправила одно повторное сообщение, разрешённое правилами. Ответа не было. Её строка осталась серой. Я несколько раз открывал список и каждый раз ожидал, что цвет изменится от моего внимания.
Не изменился.
На общем собрании Вера запретила обсуждать мотив Сазонова даже между собой. Тимур возразил, что все уже знают. Вера попросила его представить, что собственную семейную историю он рассказал семи людям, а потом они решили: раз знают, можно повторять для удобства репетиции.
– Нельзя, – сказал Тимур.
– Вот.
Знание оказалось не правом пользования, а дополнительной работой: помнить и не передавать дальше. До появления Ариадны мы чаще называли это доверием, но редко составляли инструкцию.
После сохранения я открыл пустое письмо Андрею Петровичу. Не собирался отправлять, только хотел проверить, можно ли извиниться без обхода запрета. Получилось четыре абзаца. В первом я объяснял намерение, во втором напоминал полезный результат, в третьем признавал нарушение, в четвёртом предлагал встретиться, чтобы закрыть вопрос.
Ариадна попросила прочитать вслух.
– Зачем?
– Вы открыли письмо во время сеанса разбора вреда.
Я прочитал.
– В каком абзаце Андрей Петрович получает право не отвечать? – спросила она.
– Он может не отвечать на письмо.
– Тогда зачем встреча в четвёртом?
– Чтобы извинение не осталось односторонним.
– То есть вам нужен его ответ.
Я перечитал письмо сам. Оно начиналось с моего сожаления, заканчивалось моей просьбой и во всех четырёх абзацах требовало от Андрея Петровича ещё одного действия ради моего облегчения.
Письмо я удалил. Корзину не очищал минут десять, потом всё-таки очистил.
Ариадна вернула систему к списку задач.
– Следующий вопрос: премьера в пятницу.
– Мы ещё не закончили этот разговор.
– Протокол заполнен.
– Я не про протокол.
– Другого разговора вы не начали.
Она ждала. Теперь я уже знал, что ожидание ничего не доказывает, и всё равно просидел перед терминалом ещё минуту, надеясь, что докажет.
Не доказало.
Открыть в читалке