Второе мероприятие лаборатории должно было начаться в семь. В шесть сорок Ариадна сообщила, что мне нельзя входить в зал первые двенадцать минут.
– Почему двенадцать?
– Один из участников разрешил встречу при условии, что первый разговор пройдёт без художественного руководителя. Для безопасного начала нужно от восьми до двенадцати минут. В семь двенадцать условие считается выполненным.
– Начнём в семь двенадцать.
– Нельзя. Публичное время указано с семи до восьми тридцати, сотрудник охраны принят до девяти, а участница уезжает автобусом в восемь сорок.
– Значит, я опоздаю на собственное мероприятие.
– Вы войдёте позже.
Разница существовала только в глаголе, но за десять минут я успел построить из неё выход. Коля поставит свет в проходе. Дверь откроется на двенадцатой минуте. Труппа не прервёт действие, я войду в уже работающую сцену и одним присутствием изменю её температуру.
– Света в проходе не будет, – сказала Вера, когда я изложил план. – Там сидит охрана, и ты ослепишь человека.
– Тогда приглушённый.
– Никакого. Постой в коридоре.
– Я должен понимать, что происходит в зале.
– Услышишь через дверь.
Ариадна подтвердила: видеоканал владельца сохранялся, но включать экран в коридоре нельзя, потому что участник запретил Леониду видеть первый разговор. Оставался звук через закрытую дверь, и то только общий, без направленного микрофона.
– Человек боится меня? – спросил я.
– Он не дал согласия объяснять условие.
– Это уже ответ.
– Нет.
В семь без двух Вера, Тимур и Лидия Павловна вошли в зал. Я остался в служебном коридоре рядом с огнетушителем и афишей собственного спектакля трёхлетней давности. На афише моё лицо было больше названия. Художник тогда объяснил, что это требование композиции; я не спорил.
Рая принесла мне табурет. Я отказался: ждать сидя означало признать, что это не выход, а ожидание. Через минуту взял, потому что до семи двенадцати оставалось четырнадцать минут, а достоинство плохо рассчитано на бетонный пол.
– Если кто-то опоздает, – спросил я, – кто откроет?
– Нина Ивановна.
– А если вопрос по сцене?
– Вера.
– По свету?
– Коля внутри.
– Значит, я здесь зачем?
Рая подумала.
– Условие выполняете.
Она унесла пустую коробку. Сформулировано было без изящества, но достаточно точно.
В семь три пришла опоздавшая зрительница. Увидела меня у двери, обрадовалась и протянула билет.
– Наконец-то знакомое лицо. Я туда?
Я уже взялся за ручку. Потом заметил Нину Ивановну, которая бежала по фойе с планшетом и выражением человека, у которого знакомые лица снова занялись не своим делом.
– Через кассу, – сказал я.
– Но дверь же здесь.
– Вход тоже здесь. Порядок начинается там.
Нина Ивановна проверила билет, выдала карточку и провела женщину через другую дверь. Я остался у своей. Это был первый случай в жизни, когда человек пришёл в театр, узнал меня и всё равно попал внутрь не благодаря мне.
Дверь закрыли. Обычная дверь с коричневой обивкой, на которой изнутри висела табличка «Не входить во время действия». Я сам заказывал табличку после того, как зритель однажды вышел за водой и вернулся в монолог о смерти. Тогда запрет защищал меня от чужого входа. Теперь защищал чужое начало от моего.
Я прошёл до конца коридора и обратно. На стенах висели фотографии постановок: в семи я стоял в центре, на двух сидел с краю, на одной меня не было, потому что снимали детскую студию. Перед последней я задержался дольше всего и сначала решил, что проявляю интерес к молодым артистам. Потом заметил своё отражение в стекле и перестал себе мешать.
Из зала донёсся голос Веры:
– Леонида Львовича первые двенадцать минут не будет. Это условие одного из участников, и мы его выполняем.
Кто-то спросил, знает ли Леонид Львович. Вера ответила:
– Он стоит за дверью и переживает выразительно.
Смех был недолгий, но различимый.
Я поправил воротник. До выхода оставалось одиннадцать минут.
Чтобы не смотреть на часы, я повторял будущий вход. Открыть дверь спокойно, не останавливаться на пороге, выбрать место сбоку. Ни одной реплики. На третьем повторе заметил, что каждый раз на пороге поворачиваю голову к предполагаемым аплодисментам. Убрал поворот. На пятом вернул: если аплодисменты всё-таки будут, игнорировать их тоже станет позой.
В семь шесть Вера сказала внутри: «Начинаем без него». Фраза не содержала трагедии. Именно это в ней было неприятно.
Открыть в читалке