Ирина Сергеевна вернулась через два дня. На этот раз без зарядного устройства, зато с тремя тонкими папками. Положила их на стол в моём кабинете и попросила Веру остаться.
– Это не проверка против вашей Ариадны, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы понимали, почему в заявке будет один неприятный раздел.
В первой папке лежали документы сельской студии из Новой Речки. Во второй – детского клуба в Сосновом. В третьей – кружка при библиотеке посёлка Лесной. За год до нашего пилота область внедрила автоматическую проверку грантов. Сервис нашёл совпадающие адреса, одинаковые формулировки закупок и один и тот же телефон бухгалтера, после чего решил, что три организации дублируют друг друга.
– Телефон действительно был один, – сказала Ирина Сергеевна. – Бухгалтер ездила между посёлками. Формулировки закупок тоже одинаковые, потому что форму делал район. Адреса совпали после укрупнения улиц. Машина не выдумала ни одного факта.
– И ошиблась, – сказал я.
– Решение подписал человек. Потом подрядчик закончил работу, техподдержка закрылась, а человек сослался на автоматическую проверку.
Перед новогодними постановками выплаты заморозили. Руководительница студии покупала ткань на свои деньги, библиотека не смогла оплатить отопление зала, детский клуб распустил группу на месяц. Ирина Сергеевна три месяца вручную восстанавливала документы и объясняла людям, почему фраза «так решил алгоритм» не возвращает зарплату.
В папках были не только формы. Между актами лежал чек из магазина тканей, оплаченный личной картой руководительницы, фотография детского спектакля в куртках и письмо библиотекаря: «Зал закрыт до оплаты, книги кружка перенесены в читальный». Бумаги пахли тонером и сырой картонной коробкой. Автоматическая ошибка обычно выглядит как красная строка на экране; человеческая часть приезжает позже в папке, которую кто-то носил по кабинетам.
– Подрядчик предлагал исправить модель в следующей версии, – сказала Ирина Сергеевна. – Руководительница спросила, можно ли до следующей версии поесть. На это у них не было технического ответа.
Она говорила без нажима. Даты, суммы, фамилии, последствия. От такой речи трудно защищаться убеждением, что собеседник боится нового.
– Поэтому, – сказала Ирина Сергеевна, – у каждого решения вашей лаборатории будет человек, который может его остановить и отвечает за ошибку. Не формально. Поимённо.
– Единственное ответственное лицо, – уточнил я.
– По каждому действию своё. Владелец ключа отвечает за доступ и раскрытие. Руководитель программы за процедуру. Театр за безопасность. Участник отвечает только за собственное согласие, не за то, что вы из него сделали.
Множественное число мне не понравилось. «Единственное ответственное лицо» звучало как должность, которую можно поставить на визитку. «По каждому действию своё» напоминало график дежурств.
– А Ариадна?
– Её решения должны быть видимы в журнале. Но если она ошибётся, объясняться будете вы.
– Потому что она не человек?
– Потому что договор подписали вы.
Вера подвинула к себе папки.
– Что именно добавить в заявку?
Ирина Сергеевна продиктовала: право человека остановить сцену; автоматическое удаление связи после отзыва; журнал каждого доступа; фамилия того, кто подтвердил действие; независимый разбор вреда. Последний пункт уже существовал после Сазонова, и я сказал об этом.
– Хорошо, – ответила она. – Значит, один раз вы успели ошибиться полезно.
Я хотел возразить, что полезным был не сам проступок, а выводы. Потом вспомнил собственные объяснения Ариадне и промолчал.
Ирина Сергеевна не уехала, пока мы не проверили схему на маленьком действии. В этот день преподавательница танцев должна была посмотреть старые костюмы. Ариадна нашла связь, Вера назначила время, Рая открывала костюмерную, я предложил сценическую задачу: выбрать одно платье и рассказать, почему его нельзя использовать.
– Кто отвечает, если участнице станет плохо? – спросила Ирина Сергеевна.
– Я веду встречу.
– Кто может остановить?
– Она сама, Рая, Вера, я, Ариадна по признакам риска.
– Кто решает, что запись удалить?
– Участница.
– Кто исполняет?
– Вера как руководитель программы.
– Кто проверяет?
Мы остановились. В прежней схеме Вера должна была и выполнить удаление, и подтвердить, что выполнила. Добавили вторую проверку совета без доступа к содержанию.
Встреча началась. Преподавательница выбрала короткое серебряное платье, которое Рая считала безнадёжным: ткань осыпалась на швах, а молния не застёгивалась с девяносто девятого года. Женщина сказала, что не будет рассказывать историю, просто хочет снять выкройку рукава. Моё задание исчезло за ненадобностью.
– Тогда лаборатория тут при чём? – спросил я.
– Она получила разрешение посмотреть фонд, – сказала Вера.
– Это можно было сделать без сцены.
– Можно. Так и делаем.
Женщина сняла мерки, Рая нашла подходящую бумагу, через сорок минут встреча закончилась. Никто не вышел на сцену, не открыл судьбу и не дал материал для отчёта, кроме одной строки: доступ к фонду состоялся без нарушения. Ирина Сергеевна признала строку результатом.
– Если все двадцать четыре мероприятия будут такими, город спросит про общественную пользу, – сказал я.
– А если все будут великими, – ответила она, – я спрошу, где вы прячете обычные.
Серебряное платье осталось у Раи. Через месяц по снятой выкройке преподавательница сшила детям восемь рукавов для танца. Не восемь платьев: на платья денег не хватило. Польза получила половину костюма и не жаловалась.
Перед уходом Ирина Сергеевна забрала две папки, третью оставила.
– Лесной ещё ждёт оплату за декабрь, – сказала она. – Чтобы у вас слово «последствие» не стало только полем на экране.
Папка пролежала у Веры на столе до тех пор, пока область наконец не перевела деньги. Не как символ: в ней были реквизиты.
Открыть в читалке