После собрания Вера попросила помочь донести папки до кабинета. Это было непривычно: двенадцать лет я считал помощь частью семейной жизни и потому редко дожидался просьбы. Теперь просьба появилась, а семьи уже не было.
Мы разложили бумаги на столе. Сверху лежала заявка, где руководителем программы значилась Климова Вера Михайловна.
– Ты правда хочешь вести это одна? – спросил я.
– Не одна. Под своим именем.
– Я могу объявлять решения, если тебе не хочется публичной части.
– Вот именно этого я больше не хочу.
Она села напротив. За окном шёл мокрый снег, в стекле отражались две настольные лампы и моя афиша на стене. Вера однажды предлагала снять её, потому что спектакль не шёл восемь лет. Я ответил, что история театра не обязана совпадать с текущим репертуаром.
– Мне было удобно, что ты говоришь, – сказала она. – Ты входил в кабинет, нравился людям, обещал то, на что они не соглашались пять минут назад. Если получалось, все хвалили тебя, а я делала. Если не получалось, ругали тебя, а я исправляла.
– Я принимал удар.
– Да. И забирал удачу.
– Ты могла выйти сама.
– Могла. Не выходила. Мне было проще считать, что ты не даёшь, чем один раз получить отказ под своей фамилией.
Она сказала это спокойно, без привычной папки в руках. Её защитная речь всегда начиналась со сроков, сумм и пунктов договора. Сейчас на столе были все три, но она ими не воспользовалась.
– Значит, мы оба виноваты, – сказал я.
– Не поровну и не в одном. Не считай.
– А что с нами?
– Мы разошлись.
– Это уже окончательно?
– Лёня, ты оставил ключи и ушёл к другой женщине. Я не обязана ещё и поставить свет, чтобы было видно окончательность.
Я посмотрел на отражение ламп. Свет действительно был верхний и невыгодный.
– Я не прошу вернуться, – продолжила Вера. – Я прошу не делать меня своим представителем в новой схеме. Если я отвечаю, решение подписываю я. Если ошибаюсь, объясняю я. Если город откажет, это будет мой отказ.
– А моя роль?
– Художественная. Большая. Громкая. Без последнего ключа.
– Ты уверена, что справишься?
– Нет.
Она улыбнулась. Не таблице и не готовому решению. Возможности ошибиться собственноручно.
Мы договорились о структуре совета, сменах координаторов и праве Леонида Гранова ставить сцены, не отменяя чужое согласие. Вера забрала заявление домой, чтобы утром отнести юристу.
У двери спросила:
– Вещи из квартиры когда заберёшь?
Тот же вопрос прозвучал в вечер моего ухода и тогда показался недостойным драмы. Теперь от него зависели рубашки, книги и зимнее пальто.
– В субботу.
– Я соберу посуду твоей матери отдельно.
– Спасибо.
На этом наш брак закончился. Работа продолжилась.
В субботу я пришёл за вещами.
Вера открыла дверь и сразу ушла на кухню. В прихожей стояли три коробки. На первой было написано «КНИГИ», на второй – «ОДЕЖДА», на третьей – «САМ РАЗБЕРЁШЬ». Третья оказалась самой тяжёлой.
– Почему у меня семь подсвечников? – спросил я.
– Потому что покупал их ты.
– Мы покупали.
– Я один раз стояла рядом и несла хлеб.
В коробке лежали программки, письма, две театральные маски из Венеции, сломанный метроном, камень с берега Чёрного моря и бронзовая ладонь, которую мне подарили за вклад в городскую культуру. Ладонь держала яблоко. Я всегда считал эту работу метафорой щедрости. Вера называла её пепельницей, хотя у нас никто не курил.
На кровати были разложены мои пиджаки. Я примерил серый, потому что в служебной комнате зеркало показывало только голову и часть двери. Серый сидел хорошо. Вера заглянула из коридора.
– Забирай оба синих тоже.
– Они одинаковые.
– Один праздничный.
– Как ты различаешь?
– У праздничного ты не застёгиваешься.
Я снял серый и сложил. Получилось плохо. Вера молча переложила рукава, потом отдёрнула руки, словно поймала себя на старой обязанности.
– Оставь, – сказала она. – Доедет.
В нижнем ящике лежала фотография с нашей первой премьеры. Мы стояли на сцене после поклона: я в центре, Вера сбоку с букетом, который ей передала Рая. Я помнил этот вечер до мелочей, кроме того, что Вера выходила на поклон. На обороте её рукой было написано: «Двенадцать вызовов пожарных, полный зал».
– Возьми, – сказала она.
– Это общее.
– Тогда оставь.
Я оставил.
Перед уходом взял две коробки. За третьей пришлось вернуться. Вера стояла у окна и проверяла смету. Не помогала и не смотрела, как я ухожу. Когда я спускался по лестнице во второй раз, бронзовая ладонь пробила дно коробки и повисла на яблоке.
В театре Стас закрепил её на стене служебной комнаты. Теперь она держала мой ремень.
Я хотел сказать, что некоторые символы требуют времени, чтобы найти назначение. Стас сказал, что гвоздь был старый и всё равно торчал.
В понедельник Вера впервые подписала распоряжение как руководитель программы, не показав мне черновик. Оно касалось пустяка: лаборатория переносила встречу с четверга на субботу из-за городского отключения воды. Я узнал вместе со всеми из общего сообщения.
– Можно было предупредить, – сказал я.
– Сообщение и предупреждает.
– Меня отдельно.
– Зачем?
Я нашёл три причины: в субботу репетиция, я художественный руководитель, перенос меняет ритм недели. Все уже были учтены в приложенном расписании. Четвёртая причина звучала так: раньше Вера всегда сначала говорила мне.
– Раньше я спрашивала, как ты объявишь, – сказала она. – Теперь объявляю сама.
В субботу встреча прошла нормально. Воду включили раньше, пришло на пять человек меньше, потому что двое работали и трое перепутали время. Вера извинилась, записала пропуски и не попыталась назвать частичную явку новым форматом. Никто не потребовал человека с более убедительным голосом.
После встречи она сидела в фойе и сама отвечала женщине, которая приехала в четверг по старому сообщению. Женщина говорила громко, Вера – тихо. Вернула ей стоимость такси, предложила другую дату, признала ошибку в уведомлении. Женщина не смягчилась, но взяла деньги и ушла.
– Надо было позвать меня, – сказал я.
– Она не хотела спектакля.
– Я умею разговаривать не только со зрителями.
– Знаю. В этом и было удобство.
Она сложила квитанцию. Ошибка осталась её, не стала нашей семейной и не перешла в мою удачную сцену. У Веры дрожали пальцы, когда она застёгивала папку, но лицо было спокойное.
Я понял, что хотел защитить её не только от женщины, но и от момента, когда собственная фамилия получает собственный отказ. Не защитил. Вера пережила.
Открыть в читалке