От постоянного финансирования можно было отказаться. От денег – тоже. Эта мысль держалась ровно до дня зарплаты.
Вера собрала нас в буфете: меня, Стаса, Раю, Лидию Павловну, Тимура и ещё четверых сотрудников. На столе лежала ведомость. Театру не хватало суммы, равной двум с половиной месячным окладам труппы, ремонту вентиляции и половине пандуса. Возвраты за открытую репетицию область компенсировала, но обычные сборы просели: публика решила, что теперь любой наш спектакль можно остановить синей карточкой и попросить деньги обратно.
– Разъясним, – сказал я.
– Уже, – ответила Вера. – На сайте, в кассе, в газете. Это не недоразумение, просто люди тратят деньги один раз.
Постоянная программа закрывала зарплаты до конца сезона, вентиляцию и доступный вход. Без неё лабораторию пришлось бы сократить до одного бесплатного вечера в месяц, убрать вечернюю охрану и отказаться от части приглашений из посёлков. Ариадна продолжила бы работать, но только внутри базового пилота, без авторского модуля и права на самостоятельный текст.
– То есть её пьеса зависит от того, останусь ли я владельцем, – сказал я.
– По нынешнему предложению, – ответила Вера.
– Удобно.
– Кому?
Я не ответил.
Ирина Сергеевна приехала после обеда. Мы показали ей схему распределённых прав: Вера отвечает за процедуру и бюджет, совет участников за условия встреч, театр за безопасность, оператор за технический контур, Ариадна получает право закрывать личные каналы и отказывать в задаче. Моего единственного ключа в схеме не было.
– Кто остановит сцену прямо сейчас, если участник отозвал согласие, а система не обновилась? – спросила она.
– Вера.
– Если Веры нет?
– Дежурный координатор.
– Кто назначает?
– Вера.
– Кто отвечает, если координатор пропустил?
Мы добавили журнал смен и вторую подпись на рискованных действиях.
– Кто откроет технический контур при аварии?
– Оператор.
– Сколько ехать инженеру ночью?
– Сорок минут, – сказала Вера.
– Значит, нужен местный аппаратный ключ. У кого?
Все посмотрели на меня.
Оранжевый токен действительно требовался. Не как личный канал, а как возможность выключить питание, открыть журнал и остановить действие. Его можно было хранить в сейфе под двумя подписями, но это усложняло каждую аварию и никому не добавляло денег.
– Единственный владелец проще, – сказала Ирина Сергеевна. – Я не спорю. Проще, дешевле и до первой серьёзной ошибки даже надёжнее. Вопрос не в том, можно ли оставить как есть. Вопрос, согласны ли вы, что система, человек и театр зависят от одной воли.
Она не смотрела на Ариадну. Смотрела на ведомость.
– Я могу подписать нынешнее предложение сегодня, – продолжила она. – Распределённую схему понесу юристам, финансистам и оператору. Деньги задержатся минимум на месяц. Может, не согласуют совсем.
Лидия Павловна спросила, когда тогда зарплата.
Вера ответила: через две недели, если подпишем сегодня; неизвестно когда, если меняем схему.
Никто не потребовал от меня жертвы. Стас сказал, что вентиляцию дотянет временно. Рая предложила сократить закупки. Тимур сообщил, что может подождать неделю, потом вспомнил про аренду и поправился: три дня.
Люди стали расходиться. Лидия Павловна задержалась у ведомости и переписала на оборот чека сумму, которую ей должны. Она всегда записывала деньги на чеках, потому что отдельная тетрадь для денег, которых нет, казалась ей расточительством.
– Вы не переживайте, Леонид Львович, – сказала она. – У меня заначка есть.
– Я не переживаю.
– Я вижу. Поэтому и говорю.
Тимур вернулся из раздевалки. У него на телефоне было сообщение от хозяйки квартиры. Он показал Вере, не мне. Вера прочла и спросила, сколько не хватает до первого числа. Тимур назвал сумму. Рая сказала, что может дать треть. Стас – ещё треть. Лидия Павловна молча перевернула чек чистой стороной вверх.
Я мог заплатить всё. На личном счёте лежали деньги от старой телевизионной записи и два гонорара за фестивальные лекции о будущем театра. Протянул руку за телефоном и остановился. Если я закрывал ведомость сам, решение снова становилось моей щедростью, а месяц – моим спектаклем.
– Недостающую треть театр выдаст как аванс, – сказала Вера. – Оформлю сегодня.
– А если денег нет? – спросил я.
– На один аванс есть.
– Почему тогда не всем?
– Потому что у остальных хозяйка не стоит у двери тридцать первого числа. Лёня, не начинай справедливость с красивого жеста. У неё длинный хвост бумаг.
Я всё-таки перевёл театру сумму на вентиляцию. Обычным пожертвованием, без фамилии в объявлении. Банк потребовал указать назначение платежа. Я написал «на устранение нарушений» и долго смотрел на эти слова, прежде чем подтвердить.
На следующий день театр получил отказ от прокатной фирмы: новые стулья для лаборатории выдавали только после погашения старого счёта. Счёт относился к гастролям четырёхлетней давности, когда мы вернули сорок стульев и один стол, а в накладной почему-то числилось наоборот. Вера нашла фотографию разгрузки, Стас – расписку водителя, я – водителя по фразе, которую тот сказал после спектакля: «У вас все артисты лёгкие, а декорация как совесть».
Водителя звали Юрий. Он давно работал в другой фирме, но помнил стол, потому что в нём застрял его ремень. Прислал сообщение бывшему начальнику, счёт сняли. Я объявил это очередной победой публичной памяти театра.
– Это победа ремня, – сказала Вера.
– Ремень не нашёл бы Юрия.
– А ты не вспомнил бы без ремня.
Мы записали обоих. Стулья привезли не новые, а после ремонта; на трёх сиденьях остались светлые квадраты от прежних номеров. Лидия Павловна выбрала один себе и сказала, что квадрат помогает понимать, где середина.
Деньги всё чаще проявлялись не суммами, а тем, что кто-то не мог сделать вовремя. Рая отложила ткань. Коля не заменил два фильтра, а протёр старые. В буфете исчезли лимоны. Ни один расход не выглядел достойно той сцены, где я ставил подпись владельца, и все вместе были её продолжением.
Я попросил Веру показать, сколько продержится театр без нового финансирования. Она дала таблицу. По оптимистическому расчёту – шесть недель. По честному – четыре. По строке «Л. Л. Гранов опять платит сам» стоял прочерк.
– Почему прочерк?
– Потому что это не бюджет.
– Но деньги настоящие.
– И твоя привычка покупать право решить за всех тоже настоящая.
Я не перевёл больше. Впервые удержаться от щедрости оказалось труднее, чем от вмешательства в сцену.
Я сидел перед ведомостью и впервые видел у своей исключительности цены, написанные чужими фамилиями.
Открыть в читалке