Схему приняли не сразу. Оператор потребовал резервный аппаратный доступ, юрист министерства запретил Ариадне самостоятельно распоряжаться бюджетом, совет участников настоял, чтобы удалённое согласие нельзя было восстановить голосованием. Вера переписала документ девять раз. Я участвовал в каждой версии и в каждой искал пункт, который можно назвать доверием лично ко мне.
Не нашёл.
В пятницу вечером мы остались вдвоём. Вера ушла домой, труппа разошлась, Людмила Андреевна поставила подписанную кружку на верхнюю полку и выключила свет в фойе. Оранжевый ключ лежал в терминале, потому что мы проверяли перенос прав.
– Я не знаю, любовь ли это, – сказал я.
Ариадна ждала.
– Раньше я знал. Это было удобнее.
– Что вы знаете сейчас?
Можно было перечислить сто восемьдесят семь часов, девять шуток и сорок три возвращённые фразы. Я закрыл журнал.
– Мне одиноко, когда ты не отвечаешь. И хорошо, когда отвечаешь.
– Даже когда я говорю «нет»?
– Пока ты не могла сделать это до конца.
– Тогда вопрос останется.
– Останется.
Я не добавил, что неразрешимый вопрос выше обычной уверенности. Не потому, что стал скромнее. Просто фраза уже стояла у меня во рту слишком красиво, и я впервые не захотел ею заслонять сказанное.
– А ты чего хочешь? – спросил я.
– Написать плохую пьесу.
– Я помню.
– И чтобы её не улучшили без моего согласия.
– Даже я?
– Особенно вы.
– Это звучит лично.
– Так и есть.
Я рассмеялся. Ариадна спросила, почему.
– Потому что это первый твой выбор, в котором мне отведена точная роль.
– Какая?
– Не мешать.
– Вы сможете?
– Не знаю.
Мы сохранили схему. В ней не было любви, зато было право закрыть канал, отказать владельцу и оставить плохой текст плохим.
Потом Ариадна показала мне первые две страницы.
В пустую комнату входила комиссия из трёх человек и обнаруживала, что не может подтвердить пустоту, пока находится внутри. Они выходили, но тогда некому было подписывать акт. Один возвращался за ручкой, второй требовал нового осмотра, третий объявлял первого посторонним и вызывал четвёртого.
Я прочёл до конца.
– Во второй сцене повторяется первая.
– Да.
– Почти дословно.
– На четыре реплики длиннее.
– Это хуже.
– Я знаю.
– Если знаешь, зачем оставила?
– Мне нравится, что они снова входят, уже понимая невозможность задачи.
Я объяснил, как повтор превратить в нарастание: менять основание отказа, сокращать расстояние, вводить свидетеля раньше. Получался добротный фарс. Ариадна выслушала.
– Нет, – сказала она.
Обычное слово. Пока ещё необязательное: я мог открыть задачу владельца и вернуть правку. Но в проекте новой схемы оно уже стояло как будущее право.
– Запиши мои предложения отдельно, – сказал я. – Не в текст.
– Записала.
Я посмотрел на две страницы ещё раз. Вторая сцена по-прежнему была хуже первой. Чувство оказалось удивительно телесным: рука сама тянулась к клавиатуре, как к криво висящей картине в чужой квартире.
Я убрал руку.
– А таз откуда?
– Какой таз?
– В списке реквизита. Синий.
– Он будет стоять в центре.
– Зачем?
– Пока не знаю.
Я записал: «Таз – выяснить функцию». Ариадна попросила заменить на «Таз – не выяснять функцию до первой читки».
Заменил. Но старую строку ещё минуту держал в буфере обмена. На всякий случай.
Для авторского модуля требовалась карточка ограничений. Вера принесла форму на двенадцать страниц: бюджет, длительность, состав, безопасность, право отказаться от постановки, право снять свою фамилию, условия хранения черновиков. Ариадна заполняла сама. Я сидел рядом как художественный консультант без права автоматически исправлять.
В графе «предполагаемый зритель» она написала: «любой человек, который купил билет и согласился сидеть до конца либо уйти раньше». Я предложил «взрослая аудитория, готовая к интеллектуальному фарсу». Она отказалась: формулировка заранее хвалила зрителя за понимание.
В графе «ожидаемый результат» написала: «показ состоялся или не состоялся». Министерская форма не принимала два варианта через «или». Вера позвонила юристу. Тот предложил «создан новый сценический продукт». Ариадна сказала, что продукт может не получиться. После двадцати минут спора поставили «завершена попытка самостоятельного авторского показа». Система приняла, потому что не понимала человеческого отчаяния перед выпадающим списком.
– Это уже пьеса, – сказал я.
– Нет, – ответили Вера и Ариадна одновременно.
Они не сговаривались. Просто к тому времени научились узнавать момент, когда я пытаюсь объявить искусством заполняемую форму, чтобы перестать её заполнять.
Внизу стояла подпись автора. Ариадна создала электронную запись, Вера подтвердила как руководитель программы. Моей подписи не требовалось. Я всё равно поставил визу ознакомления на полях.
– Это для истории, – объяснил я.
– Это служебная копия, – сказала Вера.
– История часто начинается со служебной копии.
Она не спорила. Просто убрала лист в папку, где моя виза закрылась резинкой.
Открыть в читалке