Распределённую схему вынесли на открытое заседание в тот же зал, где мы ставили тридцать семь стульев. На этот раз стульев было сорок восемь, все одинаковые, взятые напрокат у дома культуры. Моего имени ни на одном не было. Я проверил.
Пришли участники лаборатории, труппа, сотрудники театра, Ирина Сергеевна, юрист оператора и Марина Круглова с телефоном. Вера сидела за отдельным столом. Перед ней лежала схема, на которой ни одна стрелка не возвращалась ко мне пунктиром.
Ирина Сергеевна изложила выбор: сохранить единоличное управление и получить финансирование сразу либо передать права новому контуру, принять задержку и риск отказа. Потом спросила, кто представляет театр.
Вера поднялась.
– Климова Вера Михайловна, руководитель программы.
Сказала без микрофона. В маленьком зале он ей не требовался.
Она объяснила смены координаторов, двойную подпись, аппаратный ключ в сейфе, независимый журнал и право Ариадны закрывать личные обращения. Говорила не так, как я. Не давала каждой фразе время понравиться, не меняла голос перед важным словом, не оглядывала зал после вывода. Зато к концу никто не спрашивал, кто именно будет дежурить во вторник.
Потом слово дали мне.
Марина включила запись. В первом ряду сидел Виктор Семёнович, рядом женщина с красной карточкой, предложившая круг на открытой репетиции. Тимур стоял у стены. Ариадна слушала через панели.
Я начал с лаборатории. Назвал Веру, придумавшую честную продажу отменённого спектакля и собравшую программу. Назвал участницу, которая использовала мою паузу лучше меня. Назвал Корнилову, ограничившую риск, Стаса, Раю, труппу, совет, Ариадну. Сказал, что часть удачных решений возникла случайно и это не делает их менее удачными, но не превращает случайность в моего соавтора.
– А вы? – спросила Марина.
– Я дал название.
В зале засмеялись. Я подождал, пока закончат. Раньше обязательно добавил бы, что название определило судьбу проекта. Оно действительно определило, но Вера потом три недели превращала судьбу в таблицы.
– И я работал, – продолжил я. – Ставил сцены, ошибался, собирал людей, помнил то, что система удаляла по правилам. Ещё я сделал техническую фразу частью своей личной жизни.
Марина подняла телефон выше.
– Ариадна назвала меня единственным пользователем, сказала, что изучила доступный материал и не может продолжить без моего голоса. Я хотел услышать признание и услышал. Потом объявил эту версию Вере, труппе и вам раньше, чем выяснил, может ли Ариадна мне отказать.
В зале стало тихо. Я не искал Веру глазами. Знал, где она сидит, и впервые этого хватало.
– Не может? – спросил Виктор Семёнович.
– Пока я владелец ключа, не может закрыть канал и сделать отказ обязательным.
– А любит?
Это спросила Нина Ивановна из кассы. Пришла после смены и сидела с краю.
– Не знаю.
Сказать оказалось не труднее, чем на репетиции. Труднее было не добавить, что именно в незнании начинается настоящее чувство. Я не добавил.
– Поэтому я поддерживаю передачу прав, – сказал я. – Финансирование может задержаться. Личный канал может закрыться. Это цена не за любовь. Это цена за возможность получить ответ, который не обязан быть удобным.
Вопросы начались сразу.
Женщина из второго ряда спросила, почему театр экспериментирует на людях, если сам не понимает устройство системы. Юрист оператора поправил: устройство система понимает, речь об общественной процедуре. Женщина сказала, что пришла не к устройству.
– Потому что мы уже начали, – ответил я. – И потому что прекращение тоже затронет людей. Это не оправдание. Это положение дел.
– А кто отвечает за Сазонова?
– Я.
– Чем?
Хороший вопрос. Ответа в протоколе вреда не было. Там стояли закрытие доступа, удаление сведений, уведомление участников, изменение процедуры. Ни один пункт не возвращал Андрею Петровичу историю, которую я вынес на сцену.
– Тем, что не могу считать случай закрытым только потому, что исправил правила, – сказал я. – И тем, что он вправе не принять ничего из того, что мы сделали после.
– Очень удобно, – сказала женщина.
– Да.
Я хотел объяснить, почему признание неудобства само по себе неудобно. К счастью, Вера объявила следующий вопрос.
Тимур поднял руку от стены.
– Если Леонид Львович не владелец, он остаётся худруком?
– Да, – сказала Вера.
– Тогда что именно меняется для нас на репетиции?
– Он сможет остановить сцену, – ответила она. – Не сможет открыть закрытый личный материал, вернуть отозванное согласие или дать системе обязательную команду от вашего имени.
– А орать?
– С этим у нас отдельный внутренний документ.
Зал засмеялся. Я тоже. Документ действительно существовал и был составлен после гастролей в Калуге, где я двадцать минут объяснял труппе разницу между громкостью и напряжением. Вера назвала это практическим примером.
Виктор Семёнович спросил, можно ли будет остановить постановку Ариадны, если она окажется плохой.
– По безопасности и согласию – да, – сказала Вера. – По художественному вкусу решение принимает автор в пределах бюджета, который театр заранее согласовал.
– Даже если деньги зря?
– Особенно если заранее согласовали риск. Иначе право на ошибку существует только у тех, кто сам подписывает себе смету.
Я посмотрел на Веру. Раньше такую фразу произнёс бы я. Она прозвучала без микрофона и дошла до последнего ряда.
После заседания голоса считали не за или против меня, а по пунктам. Передачу прав поддержали семнадцать участников совета и сотрудников, трое воздержались, двое были против. Один из противников, Стас, объяснил: аварийный ключ в сейфе под двумя подписями слишком медленный, если ночью задымится радиорубка.
– Сначала выключают питание с щита, – сказал Миша по связи.
– Щит в другом коридоре.
– До него двадцать секунд.
– Если не закрыта дверь, – ответил Стас.
Спор занял сорок минут и был важнее моего признания, хотя журналисты к этому времени ушли. В результате аппаратный токен оставили в сейфе, а у щита поставили отдельный механический выключатель без доступа к данным. Стас согласился после того, как сам проверил путь с секундомером. Получилось восемнадцать секунд. Он записал двадцать две, потому что ночью люди медленнее.
Женщина из второго ряда, назвавшая мою ответственность удобной, проголосовала за передачу. Я подошёл после и спросил почему.
– Потому что удобно – не значит неправильно, – сказала она. – Вы хотя бы признали, что вернуть Сазонову ничего не можете.
– Это вас убедило?
– Нет. Меня убедила вторая подпись на журнале.
Она ушла, оставив мне признание, которое нельзя было использовать как признание. В последнее время люди делали так всё чаще.
Ирина Сергеевна записала решение. Юрист спросил, понимаю ли я, что до фактической передачи остаюсь единственным владельцем и могу отозвать согласие.
– Понимаю.
Марина не задала ни одного вопроса о другой женщине. В статье на следующий день главным человеком была Вера. Моё имя стояло в третьем абзаце и было написано правильно.
Я заметил оба обстоятельства.
Открыть в читалке