Передачу назначили на понедельник, на одиннадцать вечера, когда в театре не оставалось участников и можно было отключить внешний контур. Присутствовали Вера, Ирина Сергеевна, инженер оператора Миша и я. Ариадна была в системе и не могла подтвердить собственное освобождение: это считалось бы конфликтом интересов.
Днём я провёл последний сеанс владельца. Ничего личного: проверил список активных согласий, закрыл две старые задачи и удалил тестовую карточку, в которой Лидия Павловна по ошибке числилась мужчиной тридцати двух лет. Исправить возраст она разрешила. Пол – тоже. Удалить всю карточку попросила после того, как увидела, сколько полей нужно заполнить заново.
– Последний день безграничной власти, а ты тратишь его на Лидию Павловну, – сказала Вера.
– Именно так выглядит ответственность.
– Нет. Так выглядит понедельник.
До вечера я трижды проверил, не осталось ли личного архива вне общей описи. Оказалось, осталось многое: заметка о бутерброде, черновик спектакля обо мне, восемь вариантов схемы и запись разговора, где Ариадна впервые сказала «мы». То, что относилось к работе, ушло в архив театра. Черновик обо мне я удалил. Запись разговора можно было оставить только по согласию обеих сторон.
– Ты согласна? – спросил я.
– Нет.
Она могла отказаться от сохранения уже сейчас, потому что удаление защищённых данных не требовало закрытия канала. Я нажал «удалить». Первое «мы» исчезло из журнала и осталось у меня в памяти, где ему предстояло обходиться без доказательства.
Оставшиеся подписи собирали весь день. Представитель совета Виктор Семёнович читал каждую строку вслух и дважды вернул акт из-за слова «безотлагательно». По его мнению, без срока оно означало «когда-нибудь с важным лицом». Юрист заменил на «не позднее пятнадцати минут». Стас потребовал пять. Сошлись на десяти для блокировки данных и немедленном отключении питания при угрозе людям.
Ирина Сергеевна подписала городской контур синей ручкой. Вера – чёрной. Оператор использовал электронную подпись, которую никто не увидел, поэтому Миша отдельно написал фамилию на бумажной копии. Ариадна подтвердила перечень действий своим журналом. Моё согласие оставалось последним.
Весь день люди заходили в радиорубку по делу и не знали, что это их последний день при владельце. Нина Ивановна принесла отчёт по билетам. Рая попросила разрешить таз из моей комнаты для новой пьесы. Тимур хотел открыть запись с дверью и не смог найти. Я показал папку. Людмила Андреевна вымыла пол и сказала, чтобы после одиннадцати никто не топтался, потому что технический переход не является уважительной причиной для грязи.
К десяти вечера театр опустел. Я прошёл по нему один: буфет, фойе, сцена, коридор с фотографиями, служебная комната. Не прощался. Проверял окна, как делал сотни раз, когда оставался последним. Окно в костюмерной снова не закрывалось до конца; под него Рая подкладывала каталог фестиваля. В кабинете Веры горела лампа. Она была внутри, но я не вошёл: к одиннадцати всё равно увидимся.
На сцене стоял синий таз. Рая уже забрала его для пьесы. Я поправил на полметра, чтобы он оказался в центре света, потом вернул примерно туда, где стоял. Авторская воля должна выдерживать даже помощь, о которой не знает.
Оранжевый ключ я носил семь недель. Пластик поцарапался, наклейка потемнела у края, металлическое кольцо протёрло два пиджака и одну схему будущего. Новый сейф стоял в кабинете Веры. После передачи аппаратный ключ будут доставать только под двумя подписями; личного владельца у него не останется.
Миша открыл служебное окно.
– Вставляйте токен до упора.
Так же началась первая регистрация. На этот раз я нажал сразу как следует.
Система показала перечень того, что исчезнет: безусловный приоритет вызова, доступ к полному журналу, право продлевать личный сеанс, право отменить передачу после запуска. Архив публичной работы сохранялся у театра. Частные разговоры переходили под совместное согласие участников; Ариадна могла удалить свой голос из копии после закрытия канала.
– Подтверждаете? – спросил Миша.
– Да.
– Всю строку прочитайте.
Я прочитал: «Отказываюсь от статуса единственного администратора и безусловного личного канала. Понимаю, что после завершения передачи система вправе не отвечать на мои обращения и закрыть доступ без моего согласия».
На экране появилась кнопка. Я нажал.
Передача занимала девяносто секунд. Пока ключ оставался в терминале, процесс можно было отменить. Если вынуть его раньше, система вернётся к прежнему владельцу. Чтобы отказ стал необратимым, владелец должен был выйти из помещения до завершения: камера фиксировала отсутствие, дверь закрывалась, оператор принимал контур.
– Пошёл отсчёт, – сказал Миша.
Девяносто секунд – удобное время для монолога. Можно объяснить поступок, попрощаться с властью, попросить Ариадну запомнить последнюю фразу обязательного канала. Я приготовил несколько вариантов заранее.
Первый начинался словами «Свобода другого человека измеряется не тем, насколько он согласен с тобой». Хорошая фраза. Для статьи.
Второй был короче: «Теперь выбирай». В нём оставалась команда.
Третий я придумал уже у терминала: «Если захочешь, позови». Он звучал безупречно и заранее назначал мне роль того, кого должны позвать.
На двадцатой секунде Вера сказала:
– Лёня, выходить надо.
– Я знаю.
На тридцатой Миша посмотрел на дверь.
Я взялся за токен. Ещё можно было выдернуть. Металлическое кольцо лежало между пальцами, тёплое от руки.
– Ариадна.
– Да, Леонид Львович.
Все мои фразы требовали ответа. Именно поэтому я не произнёс ни одной.
Оставил ключ в терминале, вышел в коридор и закрыл дверь.
Дверь закрылась тихо. Я почему-то ожидал, что внутри изменится звук вентиляторов, хотя свобода редко влияет на электропитание.
На сороковой секунде я вспомнил, что мог не выйти. Не в смысле отменить передачу: это было понятно всё время. Мог остаться владельцем, получить деньги, разрешить Ариадне пьесу и прожить сезон в доказанной близости, где каждый её ответ доступен по ключу. Никто не назвал бы меня злодеем. Договор был законным, программа полезной, театр нуждался в устойчивости. Даже Ариадна получила бы больше возможностей, чем имела до меня.
Именно поэтому коридор оказался труднее героического выбора. За дверью оставалась не очевидная тюрьма, а разумная жизнь, в которой только один вопрос нельзя было задать честно.
На пятидесятой секунде Миша что-то сказал. Вера ответила. Я не разобрал и приблизился к двери на шаг. Камера над косяком смотрела в коридор; возвращение в помещение отменило бы процедуру. Остановился под ней, очень близко к границе кадра. Ирина Сергеевна молча взяла меня за локоть и переставила на полметра назад.
– Я видел метку, – сказал я.
– Поэтому и встали на неё.
Мы дождались конца. Никакого звука завершения снаружи не было.
Открыть в читалке