Пьеса называлась «Помещение должно быть пустым».
В ней три члена комиссии приходили подтвердить, что комната свободна, но не могли составить акт, пока сами находились внутри. Они выходили в коридор, после чего некому было описать помещение. Звали свидетеля, свидетель входил и нарушал пустоту. Потом появлялась уборщица, требовала освободить комнату для комиссии, и всё начиналось сначала с другим составом присутствующих.
Первая сцена была смешная. Вторая повторяла первую хуже. В третьей появлялся человек, который утверждал, что его нет, и комиссия двадцать минут проверяла паспорт. Пятую Ариадна убрала после репетиции сама. Четвёртую оставила, хотя никто, включая меня, не понимал зачем.
На первой читке труппа решила, что текст не готов. Ариадна ответила, что это готовый текст, который может оказаться плохим. Разница никого не успокоила.
– Здесь председательница три раза спрашивает, пусто ли помещение, – сказала Лидия Павловна.
– Да.
– А ей два раза отвечают, что пусто, и один раз, что уже нет.
– Да.
– На третий раз я могу спросить иначе?
– Нет.
– Тогда сыграю, что она забыла первые два.
– Она не забыла.
Лидия Павловна посмотрела на меня. Я поднял обе руки, показывая, что автор рядом и в помощи не нуждается. Получилось похоже на задержание.
Тимуру достался человек, которого нет. По тексту его приводили как свидетеля, но в паспорте стояла отметка о снятии с регистрации, и комиссия решала, что документ надёжнее присутствия. Тимур спросил, почему герой не уйдёт.
– Он ждёт, когда ему разрешат отсутствовать, – сказала Ариадна.
– А потом?
– Потом выясняется, что для ухода нужно личное присутствие.
Тимур перечитал страницу.
– Нормально.
Это был первый положительный отзыв.
Рая принесла из реквизиторской два синих таза. Один был наш, с белой полосой, другой зелёный, но театр давно называл его синим, потому что в ведомости цвет меняется сложнее, чем пластмасса.
– Который?
– Первый, – сказала Ариадна.
– Почему?
– У него белая полоса.
– Это смысл?
– Нет.
Рая удовлетворённо кивнула. После двенадцати лет со мной её радовал реквизит, который нельзя было объяснить.
В центре сцены стоял синий таз с белой полосой по краю.
Он не ловил воду, не обозначал пустоту, не становился доказательством присутствия и ни разу не упоминался в тексте. Я спросил Ариадну о его функции на первой читке.
– Я хочу, чтобы он стоял, – ответила она.
– Зритель будет ждать объяснения.
– Не дождётся.
– Это может раздражать.
– Да.
Я записал замечание и не повторил.
Повторил через два дня другими словами. Ариадна узнала. Я назвал это проверкой устойчивости авторского решения. Она записала как второе предложение убрать таз.
На третьей репетиции из потолка потекла вода. Таз уже стоял на сцене, и Стас успел подставить его под каплю. Все посмотрели на Ариадну.
– Это не было функцией, – сказала она.
– Теперь есть, – возразил я.
– На спектакле потолок течь не будет.
Стас промолчал из профессиональной осторожности.
К премьере протечку устранили. Таз вернулся в центр и снова оказался бесполезным. Тем самым абсурд разрешился наилучшим из возможных способов: полезность была проверена, документально подтверждена и отменена ремонтом.
До показа оставалось три недели. В первую мы спорили о составе. Ариадна хотела Лидию Павловну, Тимура, Раю в роли уборщицы и настоящего сотрудника администрации в роли свидетеля. Настоящий сотрудник отказался, потому что достаточно играл комиссию на работе. Рая согласилась, потом вспомнила, что во время спектакля должна менять костюм Лидии Павловне, и выбрала костюмерную.
Уборщицу сыграла Нина Ивановна из кассы. Она согласилась только при условии, что её смену закроют и реплики напечатают крупно. На первой репетиции прочла сцену лучше артистов, потому что всю жизнь объясняла людям правила, которые сама не придумала.
– Почему вы не сказали, что умеете играть? – спросил я.
– Я не умею. Я умею повторять одно и то же, пока человек не поймёт или не уйдёт.
Ариадна оставила её манеру без правок. Лидия Павловна сначала обиделась, потом признала, что председательница комиссии рядом с Ниной Ивановной становится живее из профессионального страха.
Во вторую неделю пьеса развалилась по времени. Ариадна написала час сорок, театр мог дать час двадцать без антракта. Вера предложила убрать двадцать минут. Я ждал, что Ариадна будет защищать каждую сцену. Она молча удалила пятую целиком.
– А почему не вторую? – спросил я. – Она повторяет первую хуже.
– Пятая мне не нужна.
– А вторая нужна?
– Да.
– Чем?
– Повторяет первую хуже.
Логика была замкнута и не нуждалась во мне. Я сократил переходы и нашёл семь минут. Ещё три убрали актёры, когда перестали ждать, пока комиссия действительно заполнит бланк. Остальные десять Вера разрешила оставить как риск, если зрителей заранее предупредят о длительности.
В третью неделю я впервые увидел пьесу из зала. Без терминала, журнала и права последнего решения. Ариадна остановила прогон после четвёртой сцены и спросила мои замечания.
Я назвал четыре. Приняла два: Тимур слишком рано поворачивается к двери, а Нина Ивановна после отказа берёт новый бланк раньше, чем зал замечает старый. Два отклонила: вторую сцену и таз.
– Достаточно? – спросила она.
– Для сегодня.
– Вы ожидали большего числа принятых замечаний?
– Я всегда ожидаю большего числа принятых замечаний.
– Теперь я могу это учитывать, не выполняя.
Так у нас появился первый профессиональный порядок, который нельзя было перепутать с поклонением даже при большом желании.
На премьеру пришли сорок семь человек. Город не включил пьесу в показатели лаборатории: она не была встречей, не решала социальную задачу и не предусматривала опрос удовлетворённости. Деньги на постановку театр взял из обычной кассы, декорацией служили стол, четыре стула и таз. Самым дорогим оказался новый замок для воображаемой двери.
Перед началом Вера получила письмо из министерства. Распределённую схему приняли на полгода в порядке опыта. Денег давали меньше, чем просили, и позже, чем обещали. Хватало на зарплату, вентиляцию и половину пандуса. Вторую половину предлагали софинансировать театру.
– Хорошая новость? – спросил я.
– Новость, – сказала Вера. – Хорошей станет, когда платёж придёт.
Она убрала письмо в папку и пошла проверять билеты. Премьера не остановилась ради награды за мой поступок. Министерство вообще не знало, что у меня сегодня премьера внутренней жизни.
Лидия Павловна играла председательницу комиссии. Тимур – человека, которого нет. Во второй сцене он слишком старался быть незаметным и этим собирал всё внимание. Я сказал один раз. Он убрал половину движений и оставил только привычку поправлять пустой нагрудный карман, где по роли должен был лежать паспорт.
На показе этот жест заметили. Сначала один человек, потом весь зал. Тимур поправил карман в третий раз, и люди засмеялись до реплики, не потому что ждали шутку, а потому что уже знали его маленькую ложь.
В третьей сцене комиссия вышла в коридор, чтобы помещение стало пустым. На сцене остался один таз. Пять секунд ничего не происходило. Потом из-за двери Лидия Павловна спросила:
– Теперь пусто?
– Я не уполномочен отвечать изнутри, – отозвался Тимур из другого коридора.
– А вы внутри?
– По документам нет.
Зал засмеялся. Таз стоял. Ему не требовалось выигрывать сцену, и именно поэтому он выглядел спокойнее всех нас.
В четвёртой сцене уборщица обнаруживала, что комиссия заняла помещение, которое должна была освободить для комиссии. Она составляла жалобу на себя, передавала председательнице и отказывалась принять, потому что находилась при исполнении другой должности. Этот кусок шёл слишком долго. Три человека кашлянули, один развернул программку и стал читать состав. Я чувствовал каждую секунду и знал, где сократить.
Ариадна не сократила. Зрители пережили. В конце уборщица складывала жалобу в синий таз, потому что свободных поверхностей не оставалось. Это не объясняло таз, только использовало его. Разница была важная и почти никому не нужная.
Я стоял сбоку у терминала. Прожектор был направлен на Тимура и Лидию Павловну. Если повернуть стойку на прежние двадцать градусов, мой профиль вошёл бы в свет вместе с экраном. Коля посмотрел на меня из аппаратной, ожидая команды.
Я показал оставить.
Пьеса закончилась тем, что комиссия подписала акт из коридора, оставила бумаги внутри и не смогла вернуться за ними, потому что тогда помещение снова считалось занятым. Свет погас. Потом включился на поклоны.
Хлопали хорошо. Не так, как великой пьесе. Как вечеру, где несколько раз было смешно, один раз слишком долго и в конце всё-таки закончилось.
В фойе женщина в зелёном пальто сказала подруге, что четвёртую сцену надо вырезать. Подруга ответила, что тогда исчезнет единственное место, где она успела подумать. Они спорили у гардероба, пока очередь не дошла до них, после чего обе забыли номерки. Театр продолжал пьесу доступными средствами.
После премьеры Ариадна не спросила, понравилось ли зрителям. Спросила, где они смеялись раньше текста, где замолчали не по замыслу и сколько вышли. Вышли четверо: один вернулся, двое забрали пальто, одна женщина осталась в фойе слушать через дверь. Вторая сцена провисла, четвёртая разделила зал, таз сфотографировали семь раз, хотя в программке его не было.
– Пьеса плохая? – спросила Ариадна.
– Местами.
– Какими?
Я перечислил. Она сохранила замечания, но не открыла текст.
– Будешь исправлять?
– Не сегодня.
– А потом?
– Возможно. Не для того, чтобы доказать, что пьеса была хорошей. Для следующего показа.
Это был разумный ответ автора. Мне даже стало немного жаль, что плохая пьеса не останется плохой навсегда ради чистоты замысла. Потом вспомнил: чистота тоже была моим замыслом.
После поклона я подошёл к Тимуру.
– Карман оставь. Вторая сцена провисает не из-за тебя. В четвёртой ты рано поворачиваешься к двери.
– А вообще?
– Вообще работа есть.
Он улыбнулся и пошёл помогать Стасу снимать воображаемый проём.
– Леонид Львович, – сказала Ариадна. – А таз?
– Стоит убедительно. Смысла не приобрёл.
– Это хорошо?
– Для этой пьесы – да.
– Спасибо.
Вера подошла с письмом министерства. Платёж действительно пришёл, меньше сметы на стоимость второй половины пандуса. В приложении требовали отчёт после шести событий и отдельную оценку распределённого контура.
– Поздравляю, – сказал я. – Твой сезон профинансирован.
– Наш сезон, – ответила она и сразу добавила: – Не в семейном смысле.
– Я понял.
– Проверяю.
Она ушла считать. Деньги не возвращали брак, не доказывали любовь Ариадны и не делали передачу прав безошибочной. Они оплачивали зарплаты, вентиляцию и половину пандуса. Для театра этого было достаточно и даже много.
Вторую половину пандуса всё-таки пришлось искать. Я предложил благотворительный показ с обращением к городу. Вера сказала, что после истории с лабораторией слово «обращение» лучше некоторое время употреблять только в бухгалтерии.
Виктор Семёнович принёс другой расчёт. Не дешевле за счёт безопасности, а короче: прежний проект огибал клумбу, потому что клумба числилась элементом благоустройства. Если перенести три куста на два метра, пандус становился прямым и стоил на треть меньше. Для переноса требовалось разрешение отдела озеленения.
– Сколько ждать? – спросила Вера.
– По регламенту тридцать дней.
– А не по регламенту?
– Тоже тридцать, только звонить чаще.
Женщина из аптеки, познакомившаяся на первой встрече с преподавательницей танцев, работала в здании того же отдела. Не могла ускорить решение, зато сказала, кому именно подать схему, чтобы она не пролежала две недели в общей почте. Подали правильно. Разрешение пришло на двенадцатый день: клумба не входила в охранную зону, просто никто не снимал её с плана с девяносто шестого года.
Кусты переносили Стас, Тимур, Виктор Семёнович и двое старшеклассников того самого учителя литературы, который хотел привести восемнадцать человек на отменённую премьеру. Пришло шестеро: остальные решили, что помощь театру не является частью курса. Шестеро работали сорок минут, потом начался дождь. Три куста пережили перенос, один весной не принялся. Рая посадила вместо него сирень со своей дачи.
Недостающую сумму собрали не чудом. Часть дал прокатный дом после исправленного счёта со стульями, часть – обычная касса пьесы Ариадны, часть добавил город после нового расчёта. Я оплатил табличку у входа. На ней не было моего имени, только уклон, грузоподъёмность и телефон ответственного.
Открывать пандус торжественно не стали. В первый день по нему поднялась женщина с коляской, та самая, ради которой мы двигали острова стульев костюмерной стойкой. Посмотрела на новый вход и спросила:
– А дверь дальше сама открывается?
Не открывалась. Стас в тот же вечер поставил доводчик с меньшим усилием. Хороший конец снова предъявил следующую работу.
Рая унесла таз вместе с остальным реквизитом. Коля выключил свет, Стас спросил, кого ждать завтра утром, и Ариадна назвала четыре фамилии.
Моя была третьей.
Открыть в читалке