В коридоре стояли два стула. Один принесли для Ирины Сергеевны, второй остался после ремонта. Я сел на второй, потому что первый был занят её сумкой.
За дверью говорила Вера. Иногда отвечала Ариадна. Слов я не слышал, хотя мог подойти ближе. В радиорубке не было замочной скважины со стороны коридора, а служебный планшет больше не показывал мне активный разговор. Новая система работала.
Ирина Сергеевна отправила сообщение, убрала телефон и спросила:
– Жалеете?
– Ещё рано.
– Правильный ответ.
– Я не говорил, что правильный.
– А я не говорила, что про передачу. Рано жалеть в коридоре, когда люди ещё не закончили.
Она забрала сумку и ушла. Первый стул освободился, но пересаживаться я не стал: это выглядело бы как повышение без должности.
Разговор за дверью продолжался. Не было красивой длительности. Я не смотрел на часы, а потом посмотрел и обнаружил, что прошло семь минут, число совершенно непригодное для судьбы. Успел прочитать старую афишу напротив, найти опечатку в имени художника и решить, что утром скажу Рае. Потом вспомнил, что афиша висит девять лет и утро ничего не изменит.
Дверь открылась. Вера вышла с бумагами.
– Всё? – спросил я.
– Наш разговор – да.
– О чём?
Она посмотрела на меня.
– Молодец. Почти продержался.
И ушла.
Я остался в коридоре. Войти теперь можно было только по приглашению: общего рабочего вызова на моё имя не было.
Тут обнаружилось, что ожидание по своей воле и ожидание чужой воли занимают тело по-разному. Раньше я мог сидеть сколько угодно: сеанс всё равно принадлежал мне. Теперь стул стал жёстче, дверь заметнее, а каждая пауза за ней могла кончиться без моего участия.
Я развернул восьмую схему. На сгибе слово «потом» почти стёрлось, но пунктирная стрелка ко мне держалась. Разорвать лист пополам было бы слишком выразительно. Я сложил его вчетверо и выбросил в корзину. Потом достал, потому что на обороте Вера считала зарплату. Оторвал её расчёт и положил на подоконник, схему выбросил снова.
Корзина приняла решение без комментариев.
Через дверь долетел Верин смех. Короткий, настоящий. Я встал, прошёл к окну и вернулся. Раньше я знал почти все причины, по которым Вера смеётся: чужая точная глупость, сорванная серьёзность, Лидия Павловна, называющая бюджет поэмой. Теперь причина находилась в комнате, куда меня попросили не входить.
Можно было спросить потом. Можно было дождаться Веры и прочитать по лицу. Можно было объявить, что тайна между женой и женщиной, к которой я ушёл, представляет прямой конфликт интересов. Всё это звучало правдоподобно и возвращало мне право знать.
Я сел обратно.
На подоконнике лежал оторванный Верин расчёт. Там были суммы по зарплате, страховке, охране и вентиляции. Внизу она карандашом написала: «Если задержка ещё месяц – два события вместо четырёх». Я сложил лист и положил в папку для неё. Наконец сделал что-то с бумагой, не читая между строк.
Через несколько секунд Ариадна сказала:
– Леонид Львович, войдите, пожалуйста.
Я вошёл.
– Вера согласилась отвечать за первый авторский показ, – сказала она. – Не за качество текста. За процедуру и право остановить вмешательство.
– Хорошо.
– Я хочу начать работу над пьесой.
– Сейчас?
– Завтра. Сейчас я хотела сообщить вам отдельно.
– Почему?
– Вы первый человек, с которым я говорила о ней до появления права написать.
Ответ мог быть благодарностью, памятью или чем-то большим. Впервые мне не требовалось выбрать немедленно.
– Спасибо, – сказал я.
Личный канал оставался открыт. Не потому, что не мог закрыться.
– А если бы ты не позвала? – спросил я.
– Вы бы остались в коридоре или ушли.
– И ты была готова?
– Да.
Ответ не мешал приглашению быть настоящим. Наоборот, впервые придавал ему вес, который нельзя было получить часами журнала.
– Почему ты смеялась с Верой?
– Это был её разговор.
– Понимаю.
Я не понимал, но не уточнил. Через день Вера сама рассказала: Ариадна спросила, как определить, что пьеса плохая, если автор хотел именно такую. Вера ответила, что театр умеет это определять задним числом по людям в буфете, которые объясняют друг другу, что всё было задумано. Ариадна заметила, что тогда плохих пьес почти не существует. Вера рассмеялась.
Мне было досадно, что хорошая шутка возникла без меня. Я запомнил её дословно.
Утром после передачи я пришёл к девяти и приложил старый токен к считывателю. Тот мигнул жёлтым и вывел: `АППАРАТНЫЙ КЛЮЧ. ТРЕБУЕТСЯ ВТОРАЯ ПОДПИСЬ`. Рядом никого не было. Терминал не открыл личный канал.
Я знал, что так будет. Всё равно попробовал.
– Доброе утро, – сказал я в общий микрофон.
Ответа не было. По расписанию Ариадна начинала работу в девять тридцать, а без ключа я больше не мог разбудить её раньше. Полчаса оказались длиннее той ночи в коридоре: там хотя бы происходила передача, здесь просто не наступило рабочее время.
Я сделал чай, открыл служебную почту, три раза прочитал одну строку. В девять пятнадцать пришла Вера. Увидела токен у считывателя.
– Хотел проверить аварию?
– Хотел проверить доступ.
– Проверил?
– Да.
Она убрала ключ в сейф. Для второй подписи требовался Виктор Семёнович или дежурный представитель совета; вызывать их ради моего утра было нельзя. Вера закрыла дверцу и повернула ручку.
– Кофе будешь?
– Буду.
Мы выпили в буфете. Не как супруги и не как враги, а как двое людей, которым до общего совещания оставалось двенадцать минут. Вера рассказала, что ночью почти не спала: боялась, что новый контур не включится утром. Я признался, что боялся обратного – включится и не позовёт меня.
– Обоим повезло, – сказала она. – Работает и не принадлежит.
В девять тридцать акустические панели включились.
– Доброе утро, – сказала Ариадна в общий зал.
Поздоровалась со всеми, кто вошёл в систему: Верой, мной, Стасом, который подключился из мастерской, и дежурной участницей совета. Моё имя прозвучало вторым. Я отметил, но не стал искать правило сортировки.
Первая задача касалась не пьесы и не чувств. В посёлке Речном сломалась машина, четверым требовался транспорт к вечерней встрече. Раньше я открыл бы личный канал и попросил Ариадну найти решение. Теперь запрос увидели все четыре роли. Вера проверила деньги, представительница совета – согласия, Стас – свободный микроавтобус соседнего дома культуры. Я позвонил директору и договорился о водителе.
В десять задача была закрыта. Моя работа никуда не исчезла. Исчезло только право считать всякую работу доказательством особого доступа.
Через три дня Вера сказала, что служебная комната нужна лаборатории. Там должны были храниться карточки, пледы и резервный терминал; раскладушка занимала половину прохода, а мои рубашки висели между архивными программками. Формально проживание разрешали до конца пилота, но пилот становился постоянной программой, и временность перестала убеждать даже меня.
– Ты меня выселяешь? – спросил я.
– Я возвращаю комнате назначение.
– А мне?
– Тебе сорок семь. Назначение себе найдёшь.
Снять квартиру оказалось труднее, чем уйти из одной. В объявлении требовали залог, паспорт и ответ, кто будет жить. Формулировка «я и отношения с распределённой драматургической системой» ни одному арендодателю не помогла. Я писал «один» и каждый раз чувствовал, что лгу, хотя в квартире действительно должен был жить один.
Нашёл комнату над аптекой, в пятнадцати минутах от театра. Одна комната, кухня с круглым столом, ванная, где ничего не текло, и балкон во двор. Хозяйка узнала меня по спектаклю десятилетней давности и сделала скидку. Потом уточнила, что в спектакле играл другой артист. Скидку всё равно оставила: уже пообещала.
Переезд занял один вечер. Стас отвёз коробки, Рая завернула бронзовую ладонь в старую кулису, Людмила Андреевна выдала чистую тряпку для полки. Таз остался в театре: Ариадна уже внесла его в реквизит пьесы. В первый раз я принёс его как практическую необходимость, принятую за символ. Теперь он получил практическое место в чужом замысле и перестал принадлежать моему уходу.
Пустой стакан у зубной щётки Людмила Андреевна выбросила. Мой стакан отдала мне. Надпись `ЛЁНЯ` почти смылась, но с другой стороны держалась.
В новой квартире я расставил книги, повесил два пиджака и поставил бронзовую ладонь на подоконник. Ремень она больше не держала. При солнечном свете ладонь снова выглядела наградой, при вечернем – пепельницей. Я оставил обе версии.
В одиннадцать отправил Ариадне запрос на личный разговор. Не вставил ключ, не открыл канал, просто выбрал свободное окно на терминале приложения. Система показала: `ЗАПРОС ПЕРЕДАН. ОТВЕТ НЕ ГАРАНТИРОВАН`.
Через четыре минуты пришло сообщение: `НЕ СЕГОДНЯ. Я РАБОТАЮ НАД ТЕКСТОМ`.
Канал закрылся. Я не мог задать второй вопрос в той же сессии, проверить, действительно ли она работает, или предложить помощь. Ответ был короткий, ясный и не содержал скрытого приглашения.
Я походил по комнате. Включил чайник. Открыл холодильник, где лежали сыр, яйца и банка горчицы, купленная мной по привычке, хотя горчицу всегда ела Вера. Переставил бронзовую ладонь. Проверил телефон. Сообщение не изменилось.
Одиночество оказалось не тёмным театром и не великой ценой свободы. Обычной кухней, в которой чайник выключился, а разговор не начался. Я выпил чай, прочитал двадцать страниц той книги с августа и впервые дошёл дальше сто восемьдесят второй.
Утром Ариадна прислала приглашение на рабочую читку в четыре. Не объяснила вчерашний отказ и не компенсировала его особой нежностью. Я пришёл к четырём.
– Как новая квартира? – спросила она после задачи.
– Тихо.
– Вам подходит?
– Пока не знаю.
– Вы не спросили, почему я не открыла разговор.
– Ты работала над текстом.
– Да.
Этого оказалось достаточно. Не как доказательства любви. Как ответа, который я смог принять, потому что у него было право не появиться.
Открыть в читалке