Артамон Матвеев поднял ладони и заговорил спокойно, без угроз. Перед толпой стоял живой царевич Иван, и главный слух был опровергнут у всех на глазах. В первой жизни даже этого не хватило. Пётр надеялся, что хотя бы спасение Нарышкиных изменит дальнейший ход событий.
Не изменило.
Снизу крикнули, что Матвеев околдовал царей. Другой голос потребовал выдать изменников. Кто-то толкнул передний ряд, и движение прошло по людям быстрее любого приказа. Стрельцы поднялись на крыльцо. Матвеева сорвали вниз.
Пётр крикнул, чтобы остановились. Его голос утонул в барабанной дроби.
Матвеев упал на выставленные копья. Толпа отшатнулась лишь на миг, а потом каждый увидел, что сосед уже стал соучастником. Отступать было страшнее, чем продолжать.
Книга открылась сама, но Пётр едва различал строку: «Счёт открыт. Плательщик: Артамон Матвеев. Причина сохранена».
Долг вырос сразу, а Доверие рухнуло. Два спасённых человека не искупили случившегося. Пётр изменил список жертв, но не устранил ни голод, ни ложь в ведомостях, ни страх, который гнал стрельцов на крыльцо.
Матвеев был не единственным. После первой крови люди внизу стали выкрикивать новые имена. Одного боярина выволокли из сеней, другого нашли по чужой подсказке, в кладовых уже ломали замки. Многие к тому времени боялись не Нарышкиных, а завтрашнего суда. Им нужна была победа толпы, иначе утром их самих назвали бы убийцами. Первоначальный слух больше не имел значения.
Новые имена кричали одно за другим, а передать приказ наружу Пётр не мог. Гонца схватили бы у двери. Приказ, который некому исполнить, лишь показал бы толпе, что царь бессильный ребёнок. Пётр знал, за кем придут следом, но не мог вывести всех из дворца по одному. Пока он пытался решить, к кому посылать слуг, внизу уже выкрикали следующее имя.
Его утащили внутрь. Наталья Кирилловна закрыла сына собой, хотя дрожала сильнее него. За дверями спорили, кого ещё выдать. Иван Нарышкин требовал собрать верных слуг и ударить первым. Афанасий Нарышкин молча смотрел на людей, оставшихся на крыльце.
Пётр слушал барабаны и вспоминал, как через годы заставит целую страну двигаться по сигналу: парады, полки нового строя, корабли под флагом, победные залпы. Но сейчас барабанный бой заглушал его собственный голос.
Среди тех, кого успели втянуть во дворец и запереть за тяжёлой дверью, стоял шестнадцатилетний стрелецкий сын. В руках он сжимал свёрнутую ведомость так крепко, будто бумага могла защитить от сабли. Он не кричал вместе с остальными и не просил защиты. Пётр подозвал его.
Юношу звали Федот Лапин. Он пришёл не просить смерти Нарышкиным. В ведомости напротив фамилии его отца оставили пустую строку жалованья. Полковой начальник говорил, что деньги ещё не пришли. Приказной писарь уверял, что их уже выдали. Отец Федота служил, занимал на хлеб и каждый месяц слышал новую правду. Дома мать резала последнюю сушёную рыбу на пятерых, а в приказе семья считалась полностью рассчитанной.
«Чего ты хочешь?» – спросил Пётр.
Федот посмотрел не на младшего царя, а на дверь, за которой решали, кого ещё отдать толпе.
«Чтобы пустое место прочли вслух».
Просьба Федота требовала больше мужества, чем крик о расправе. Стоило прочесть одну строку, и пришлось бы проверять соседние. За писарем обнаружился бы начальник, за начальником тот, кто принял деньги. Толпа хотела получить виновного сразу. Ведомость требовала долгого разбирательства.
Пётр велел Луке Беляеву принести ведомость, по которой перед двором отчитывались о выплатах. Строка отца Федота в ней была заполнена: деньги якобы выданы. Федот развернул свой лист. На нём стояла та же печать, но сумма отсутствовала.
Лука побледнел. Ему велели переписать удобную книгу уже после первого крика на площади. Он мог сослаться на старшего писаря и спасти себя. Вместо этого Лука спрятал лист Федота под кафтаном, вернулся к столу и начал вторую копию. Первую он писал ровно, выводя итог для начальства. Во второй оставлял место для имени того, кто приказал изменить строку. Перо дрожало, но имя не исчезло.
Одну книгу готовили для победителей. Во второй Лука сохранял то, что победители наверняка захотят забыть.
Пётр ждал, что после поступка Луки Мощь возрастёт, но число не изменилось. Одна спрятанная копия могла погибнуть вместе с писарем. Правилом она ещё не стала.
Пока Лука делал вторую копию, во дворце торговались со стрелецкими начальниками. К вечеру часть из них согласилась отвести людей от крыльца. Толпа отступила, но город не успокоился. У каждого полка был свой слух, у каждого начальника свой список врагов, у каждого барабана свой приказ.
Пётр не мог забыть, как его крик утонул в чужой барабанной дроби. На следующее утро он попросил принести малый барабан. Сигналы взрослой армии он помнил, но детские руки не успевали за памятью. Первая дробь вышла торопливой. На неё никто не повернул головы.
Старый барабанщик усмехнулся и сказал, что государь зовёт людей так, будто сам бежит от пожара. Иван Нарышкин потребовал наказать его за дерзость.
Пётр велел повторить замечание.
Старик поставил ему кисть, показал, как не зажимать палочку, и отбил простой сбор. Пётр повторил и снова ошибся. Лишь на третий раз звук лёг ровно. Он бил до тех пор, пока ладонь не покраснела, а ритм не перестал зависеть от злости. Барабан не принимал царского нетерпения. Слишком ранний удар путал строй так же верно, как опоздавший.
Он собрал во дворе шестерых мальчишек и двух старых служилых. Сначала они двигались только тогда, когда видели царя. Потом Пётр встал за стеной и подал тот же сигнал. Младший десятник услышал его, повторил команду голосом, и маленький строй развернулся без царского лица перед глазами.
Книга прибавила Мощь: маленький отряд исполнил сигнал, не видя царя.
Старый барабанщик вытер палочки рукавом и впервые подал их Петру, как подают инструмент. До этого он давал их ребёнку для забавы. Теперь отдавал человеку, который выдержал поправку и добился ответа строя. На ладони Петра горела сорванная кожа, во дворе восемь человек повернули одновременно, и никакая строка не могла сделать эту победу ощутимее.
Мощь выросла не из-за того, что Пётр научился держать палочки. Важно было другое: десятник услышал сигнал и без подсказки добился того же результата.
Федот рискнул остаться рядом с полной ведомостью. Лука продолжил вторую копию. Старые служилые и мальчишки согласились пройти один порядок проверки. Доверие начало возвращаться, хотя Матвеева это уже не могло воскресить.
На следующий день Софья Алексеевна попросила показать ей забаву младшего брата. Она выслушала барабан, посмотрела на ровный строй и ни разу не улыбнулась.
«Чему ты научился, Петруша, я вижу, – сказала Софья. – Теперь покажи, кто уже научился тебе подчиняться».
Открыть в читалке