За Сухим волоком кончились люди, которых знали казённые списки, и началась земля, которую списки называли пустой.
Земля, названная пустой, кормила людей. По утрам снег был испещрён заячьими следами, у полыней стояли лоси. Дважды отряд проходил мимо зимовий, где под крышей висела вяленая рыба, а дверь была подпёрта лопатой: хозяева ушли проверять ловушки и не боялись, что путник возьмёт больше необходимого.
«Пустошь, – диктовал второй съёмщик, глядя в трубу. – Лес строевой, болото, зверовые угодья без хозяина».
Прокоп нёс вехи и молчал.
У этих угодий были хозяева. Одна из хозяек шла впереди отряда в мужской малице и решала, какие названия попадут в казённый журнал.
«Урочище Гусиный перекат, – говорила Айга, показывая кнутовищем на белую реку. – Дальше падь Глухая. За ней сопка Лысый Лоб, я говорила».
Зотик записывал: Гусиный перекат, падь Глухая.
Прокоп слушал и не мог назвать услышанное ложью. Айга ничего не выдумывала, а выбирала одно из двух названий: настоящее оставляла своим, чужакам давала простое и ничего не значащее.
Он понял это на третий день, у переката.
Отряд стал на обед. Лошади дышали паром. Айга ушла вперёд посмотреть закраины, и Прокоп, подтаскивая ящик к кострищу, увидел на другом берегу тонкую струйку дыма за гривой ельника.
Из хорошей печи ровно тянулся густой дым.
Он посмотрел на Айгу. Она стояла к дыму спиной и непривычно подробно рассказывала Капитону о наледях в Глухой пади, стараясь отвлечь его от ельника на другом берегу.
Стоянка рода была там, за гривой. День пути от полосы, может, меньше.
Прокоп взял котелок и пошёл к проруби мимо второго съёмщика с трубой.
«Не ходи по закрайку, – сказал он громко. – Под снегом вода живая, я проваливался».
Съёмщик убрал трубу и отошёл от берега. Дым за гривой так и не попал в журнал.
Вечером, когда отряд уснул, а Прокоп при огарке чинил ремень на ящике, Айга села напротив. Она долго не начинала разговор.
«Гусиного переката нет», – сказала она наконец.
«Я догадался».
«Настоящее имя у него Перекат Голодной Весны. В тот год пали олени, и род спасался рыбой из этого переката. Дед говорит: пока помним имя, помним, что здесь можно выжить». Она смотрела в огонь. «Такое имя чужим не отдают. Чужие делают из него привал».
Прокоп молчал.
«Зачем сказала?»
«Затем, что ты сегодня увёл трубу от дыма».
«Я не знаю, о каком дыме речь».
«Вот поэтому и сказала».
Она поднялась, и уже из темноты, от саней, донеслось:
«Ты слышишь имена, человек бумаги. Это опаснее, чем видеть невязки».
Она была права. Невязка – ошибка в цифрах, её можно исправить. А настоящее имя, однажды услышанное, уже не даст считать землю пустой.
Он стал учиться слушать.
Цепь имён была не списком, а устным описанием дороги. Каждое название напоминало, сколько идти и где искать воду, корм или опасность. Ключ-Трёх-Лосей означал день пути, незамерзающую воду и лосиные угодья. Гарь Старого Пожара – ещё день пути, молодой ягель и отсутствие воды до вечера. Название одной переправы было таким древним, что Айга произносила его без перевода.
Лист Единой Съёмки делил ту же землю на вёрсты и дюймы, но ничего не сообщал о воде, корме и опасных местах.
Прокоп шёл за Айгой и нёс казённые вехи по земле, где у каждого поворота было два имени. По службе он был носильщиком за жалованье. Но сын учителя из стёртой деревни всё чаще вставал на сторону тех, кто прятал свои имена.
Теперь Прокоп замечал разницу даже в мелочах. Когда второй съёмщик спросил про озеро впереди, Айга ответила: «Долгое». Перед ответом она едва заметно замешкалась.
Вечером он спросил её и об этом.
«У рода есть правило, – сказала Айга. – Чужой спросил имя: сосчитай до одного и отдай гладкое. Кто отдаёт сразу, тот однажды отдаст настоящее. Дед учил: имя как нож. Подаёшь чужому рукоятью, а лезвие держишь у себя».
Открыть в читалке