Контору Гурия Меженцева отряд встретил там, где её не должно было быть: на полтораста вёрст впереди собственной съёмки.
У слияния двух рек, на высоком яру, стоял новый амбар: свежий сруб, тесовая крыша, флюгарка. У коновязи топтались сытые лошади. Приказчик в чистом полушубке вышел навстречу отряду так спокойно, будто казённая съёмка была у него в найме.
«Гурий Фомич будут рады, – сказал он. – Гурий Фомич любят государевых людей».
Гурий Меженцев оказался невысоким, круглым, с мягким голосом и глазами цвета спитого чая. Он усадил Капитона к самовару, отряду велел выдать сухарей с салом, и Прокоп, таскавший мешки, слышал через перегородку весь разговор.
«Далеко забрались от свода, Гурий Фомич, – говорил Капитон. – Съёмка сюда дойдёт к осени, не раньше».
«А я не к съёмке, – отвечал Меженцев ласково. – Я впереди неё. Когда эти места станут пустыми, кто-то должен будет принять их в заботу. Пустое место без хозяина дичает».
«Места пока не пустые».
«Пока, – согласился Меженцев. Он не угрожал, а спокойно излагал свой расчёт. – Вы люди точные, вы меня поймёте. Я не беру ничего чужого. Я беру то, что ваш свод уже назовёт ничьим. Просто прихожу первым. Когда здесь будет хорошая гарь, у гари буду я».
«Гари надо ещё дождаться».
«Гари, Капитон Саввич, дело наживное».
Самовар пел. Меженцев разлил чай сам, по-домашнему, и голос его стал ещё мягче.
«Вы вот думаете, я тороплю вашу съёмку. Упаси бог. Я никого не тороплю. Я даже премий за досрочную сдачу не плачу: их платит казна. Я просто хвалю торопливых. Человек, знаете, от похвалы работает быстрее, чем от кнута, и много дешевле». Он подул на блюдце. «А спешка, Капитон Саввич, всегда что-нибудь роняет. Я хожу следом и подбираю. Разве это грех: подбирать?»
«Смотря что уронено».
«Пропущенное слово, – сказал Меженцев ласково. – Незамеченный двор. Несчитанный путик. По одному это мелочь. А я человек терпеливый, я мелочь складываю. К закрытию свода у меня мелочи наберётся на губернию».
Прокоп поставил мешок и разогнулся.
Меженцев говорил в будущем времени. О живом лесе, путиках и зимовьях – так, словно их уже не существовало. Он лишь ждал, когда казённые бумаги позволят забрать эти места.
В сенях конторы, у конторки с бумагами, сидел Тыко.
Прокоп сразу узнал мальчика с Сухого волока, который при найме стоял за плечом Айги и с жадным любопытством смотрел на буссоль. Теперь так же увлечённо он разглядывал конторские книги. Перед ним лежала раскрытая ведомость; Тыко водил пальцем по строчкам и шевелил губами.
«Грамоту учишь?» – спросил Прокоп.
«Учу». Мальчик поднял глаза, гордый своим успехом. «Приказчик даёт бумаги. Говорит, у меня рука ровная. Смотри, как аккуратно написано. Ни одна буква не съехала».
Прокоп посмотрел в ведомость.
Рука была ровная, правда. Столбцом шли урочища: гарь при Глухой пади, пустошь при Ключе-Трёх-Лосей, гарь при старом пожаре. Против каждого стояла цена и пометка: к принятию по своду.
Ключ-Трёх-Лосей. День пути, вода живая, корм лосиный.
В ведомости ключ уже значился пустошью, хотя съёмка до него ещё не дошла и в свод он не попал. Но цену ему уже назначили.
«Это чьи места?» – спросил Прокоп ровно.
«Ничьи, – сказал Тыко заученно. – Будут ничьи. Гурий Фомич берёт заранее, чтобы потом не торговаться».
Он повторял чужие слова с удовольствием ученика, которому доверили взрослую фразу. Потом, оглянувшись на дверь, придвинул чистый лист и показал, чему выучился за зиму: росчерк Гурия Фомича, с петлёй и хвостом, точь-в-точь.
«Красиво?»
«Похоже», – сказал Прокоп.
«Приказчик говорит: рука у меня годная, возьмут в контору насовсем. Буду в тепле сидеть, бумагу водить. Не оленей же гонять всю жизнь, как дед».
Он произнёс «как дед» легко, без злости, и Прокоп понял, как быстро мальчика отдаляли от собственного рода. За Ключ-Трёх-Лосей – день пути с живой водой и лосиным кормом – в ведомости назначили меньше, чем стоил самовар в горнице Меженцева. Ровный почерк Тыко заранее превращал чужие угодья в товар, хотя людей, живших там, никто ни о чём не спросил.
А потом Прокоп увидел знакомую формулировку.
Внизу ведомости, в примечании, писарская рука вывела: «урочище: гарь, болотце, пустошь при старой просеке, к раздаче приготовленное».
Слово в слово.
Тот же оборот, что стоял в уездном своде поперёк его деревни. Не похожий. Тот же: с тем же порядком слов, с тем же «при старой просеке», с тем же холодным «приготовленное».
Теперь стало ясно, откуда взялась строка, стёршая его деревню. Она родилась не в уезде. Она родилась здесь, в конторе человека, привыкшего приходить раньше закона.
Открыть в читалке