Строев нагнал отряд в начале распутицы. Дороги почти остановили работу, но срок сдачи никто не переносил.
Генерал приехал на тех же двух санях, привёз почту, свежие листы свода и приказ. Капитон непривычно серьёзно прочёл его отряду вслух:
«Носильщика П. Вершинина, как найденного к делу способным, произвесть в съёмщики полосы с выдачей печати, планшета и довольствия по чину».
Фрол первый хлопнул Прокопа по спине так, что зазвенела цепь.
«Из носильщиков в съёмщики, парень! Тридцать лет служу, такого не видал. Обмыть бы, да ты сладкого не ешь, а горькое я сам».
Присягу съёмщика Прокоп произнёс у планшета, с непокрытой головой, по старой цеховой форме, которую Строев велел читать полностью, без сокращений.
Мерить, как лежит земля, а не как велит выгода.
Ставить веху при свидетеле.
Имени своего от исправления не прятать.
Листа с ложью не сдавать, хотя бы лист был последний к сроку.
«Заметь, – сказал Строев, когда Прокоп договорил. – Присяга старше Единой Съёмки. Съёмку придумал я. Присягу придумали люди, которые знали за собой слабость. Она не для честных писана, Вершинин. Она для уставших».
Печать была маленькая, оловянная, с номером полосы. Настоящий планшет со струганой доской и кожаными ремнями пах новой кожей. Прокоп взял его в руки и испытал одновременно радость и стыд: он получил именно то, о чём давно мечтал.
Даже Айге Прокоп не признался бы, что после той канцелярии ему были нужны не только суд и месть. Он мечтал сам получить право проводить линии и исправлять записи. Теперь от его руки зависело, что появится на карте.
Строев принял присягу съёмщика сам. Потом развернул на столе свежий лист свода и провёл по нему сухим пальцем.
«Твоя полоса, Вершинин. От озера на восход, через боры, до реки».
Прокоп посмотрел и увидел.
Линия от озера через боры к реке четырежды пересекала осенний аргиш – точно так, как показывал иглой Салту. Прокопу достался самый спорный участок восточного свода: здесь каждую веху пришлось бы согласовывать с родом или ставить вопреки его воле.
«Тут кочевые угодья, – сказал он ровно. – Путь рода. Съёмка его четыре раза режет».
«Знаю, – сказал Строев. – Потому и даю тебе. Слушай меня, съёмщик. Лгуна я на этой полосе найду сам: лгуны оставляют следы, я их тридцать лет читаю. А вот правду за меня не снимет никто. Честному съёмщику я даю самые спорные листы: его цифрам поверит даже тот, кого эти цифры режут».
Строев не насмехался и не пытался его обмануть. Именно поэтому отказаться от поручения было особенно трудно.
«Первый базис завтра, – сказал Строев. – Мерите с Ежовым, по правилу: двое мерят, двое подписывают. Дальше поведёшь сам».
Назавтра они с Капитоном промерили от озёрной вехи базис длиной в тысячу саженей. Цепь звенела, Фрол считал, под высоким солнцем последний наст быстро размокал. В журнале под цифрами появились две подписи: Ежов и Вершинин.
Капитон подул на чернила и сказал, не поднимая головы:
«Поздравляю, съёмщик. Теперь у бумаги есть твоё имя. Смотри, что она с ним будет делать».
Прокоп вернулся к саням за трубой, и тут увидел Айгу.
Она стояла у его седла и рассматривала планшет, притороченный ремнями: струганую доску, казённое клеймо, свёрнутый лист полосы. По её спокойному лицу невозможно было понять, что она чувствует.
«Айга».
«Съёмщик», – сказала она вместо имени.
«Полоса всё равно пойдёт. Не я, так другой. Другой намерит мимо правды. Я хотя бы…»
«Знаю, – сказала Айга. – Всё знаю, человек бумаги. Ты будешь мерить честно. В том и беда».
Она повернулась, пошла к лошадям и, не оборачиваясь, добавила:
«Сопку у озера зовут Где-Олениха-Легла. Запиши в свой лист: Озёрная сопка. Настоящих имён я тебе больше не даю».
Вечером Прокоп сидел над своим первым листом.
Чистый белый лист был размечен сеткой. Рядом лежал остро отточенный казённый карандаш. Прокоп взял его и нанёс первые отметки: базис, две подписи, озёрную веху.
Карандаш шёл легко.
Он записал сопку: Озёрная.
Простое имя легко поместилось в сетку. Прокоп почувствовал тревогу: именно так настоящие названия и исчезали. Не из злого умысла, а потому, что понятное чужакам название можно было быстрее записать и проще утвердить.
Он взял было резинку, чтобы стереть выдуманное название и написать настоящее: Где-Олениха-Легла. Пусть хоть одно живое имя стоит в казённой сетке.
И остановился.
Настоящее имя в казённом листе прочтут не только честные. Контора получила бы разом и стоянку, и олений путь, и цену на них. Выдуманное имя хранило тайну лучше правды.
Прокоп положил резинку.
Он отложил карандаш и долго смотрел на почти пустой лист, впервые боясь провести следующую линию.
Мечта сбылась: он держал такой же карандаш, каким когда-то стёрли его деревню.
Теперь ему предстояло нанести на карту путь рода.
Открыть в читалке