Смотровая изба стояла на старой полосе, у тройной вехи. При ней жил человек, которого казённый список называл смотрителем знаков, а обозные звали проще: Евстигней-с-полуштофом.
Отряд стал у избы на дневку, чтобы сверить старые привязки. С обозом конторы, шедшим мимо на восток, Прокопу передали гостинец: холщовый мешочек сухарей и записку углём, крупно, полуграмотно: «Сыну учителя. Не отощай там. Секлета». Записку Прокоп спрятал за пазуху, к отцовскому списку, а сухари раздал отряду.
В избе смотрителя почти ничего не было: нары, стол и штоф на полке. У двери висела старая, много раз чиненная щётка из конского волоса. От постоянной работы её рукоять побелела и стала гладкой. Такими щётками сметали снег и наледь с вех, чтобы затёсы оставались видны. Смотрителю полагалось объезжать полосу раз в месяц, но по изношенной рукояти было ясно: Евстигней навещал старые знаки гораздо чаще.
Сам Евстигней оказался высоким, худым и рано поседевшим. По утрам руки у него тряслись, а к вечеру становились спокойнее. Старые журналы отряда он взял бережно и долго листал, пока вдруг не остановился.
Остановился он на листе Гари.
«Мой», – сказал он.
«Ваш почерк, – подтвердил Капитон. – Съёмка двадцать второго года, южная полоса».
«Мой», – повторил Евстигней, и руки у него затряслись не по-утреннему.
Вечером Прокоп пришёл к нему один. Поставил на стол сухари и штоф, купленный у обозных. Евстигней поочерёдно посмотрел на гостинцы и на Прокопа. Взгляд его оставался ясным, несмотря на усталость и выпивку.
«Спрашивать пришёл».
«Пришёл».
«Про Гарь».
«Про Гарь».
Евстигней налил, но пить не стал. Держал чарку в ладонях, грел.
«Восемнадцать дворов, – сказал он. – Школа с колоколом. Учитель ещё вышел к нам на просеку, звал ночевать: у него, говорит, тепло и книги. Я не пошёл. Мне до смотра восемь дней оставалось, какие книги». Евстигней смотрел в чарку. «Я помню, парень. Ты не думай, что не помню. Я двадцать лет каждую ночь помню, как он стоит на просеке и рукой машет. Зовёт ночевать человека, который его уже стёр, только оба ещё не знают».
«Почему не пошли?»
«Срок».
Евстигней сказал это слово так, как говорят название болезни.
«До смотра оставалось восемь дней, а до конца полосы ещё двадцать вёрст, и болото раскисло. Пойдёшь в Гарь: два дня туда, два обратно, лист не сдан, премии нет, отряду зимовать без жалованья. Не пойдёшь: лист сдан к сроку, все сыты».
«И вы написали: гарь».
«Нет, – сказал Евстигней. – Я не написал ничего. Я оставил пусто, думал: доснимем весной. А в конторе свода пусто не принимают. Мне вернули лист с готовым словом: вот, впиши, урочище, гарь, болотце, пустошь. Слово было уже написано, парень. Чужой рукой, на отдельной бумажке, только перенеси. Я его не выдумывал. Я его только не вычеркнул».
Прокоп сидел неподвижно.
«Чья бумажка?»
«Писарская. Из конторы Меженцева. Они тогда при своде сидели, готовые обороты подсказывали, чтобы съёмщики быстрее писали. На всякую землю у них своё слово было». Евстигней криво усмехнулся. «Удобно. Сам не соврал, только не вычеркнул. Так половина империи написана, парень: никто не врёт, просто никто не вычёркивает».
Он выпил.
«Капитон сказывал, ты про поручителя бели спрашивал, – сказал он вдруг. – Про того, одного за сто лет».
«Капитон не досказал».
«Капитон добрый, потому и не досказал. А я злой». Евстигней налил снова. «Звали его Лука Мерник. Я у него цепь носил, мальчишкой, вот как ты теперь. Он на северной съёмке оставил бель: озёрный край, куда род на лето уходил, не хотел его в раздачу. Поручился именем: за белью, мол, ни угодья, ни пути, о которых умолчал».
«Солгал?»
«Солгал. Путь там был, он его знал, он его и прятал. Через три года конторские собрали показания и купили свидетеля. Луку лишили права, имени в цехе и всего нажитого. Он до смерти ходил при чужих вехах, снег с них обметал. Я ему на похороны цепь свою продал».
Евстигней посмотрел мимо Прокопа, на стену, где висели старые затёсанные доски.
«Заметь, парень: не бель его погубила, а ложь, которую он своим именем прикрыл. Поручился именем – значит, любой может прийти и проверить. Правду такая проверка не сломает. Ложь сломает».
Он поднял чарку, не чокаясь.
«Я пью, чтобы не поручиться».
Прокоп возвращался от избы в темноте. Слово, стёршее Гарь, было написано заранее; уставший человек его только не вычеркнул. А поручительство бели держало лишь того, кому нечего прятать. Лука Мерник солгал под собственным именем и потерял всё.
У Прокопа по спине прошёл холод, и не от мороза.
Прокоп такой проверки позволить себе не мог. В его прошлом лежала история с пряником, о которой он не рассказывал никому.
Открыть в читалке