Род снялся с летних стойбищ на три недели раньше срока.
Прокоп узнал об этом не от Айги. Он увидел с гребня: там, где вчера стояли чумы, остались только круги примятого ягеля, чёрные пятна кострищ и голые жердяные остовы. Род уходил на полночь, в неснятые места, куда полоса дойдёт только следующим летом.
Он спустился к покинутому стойбищу, сам не зная зачем. На средней жерди, на высоте руки, висел узел старой оленьей упряжи: три ремня, связанные не по-хозяйственному, а по-дорожному, концами вниз. Прокоп снял его и увёз с собой, не понимая, зачем это делает.
Айга догнала отряд назавтра, у Чёрной Гривы, верхом, с заводным оленем. Она увидела узел, притороченный у его седла, и объяснила, хотя он не спрашивал:
«Знак дороги. Род прошёл, не гонись. Так оставляют своим».
«Я не свой».
«Дед вязал, – сказала Айга. – У него спроси, кто ты. Если догонишь когда-нибудь».
Потом она сказала главное.
«Дед решил, – сказала она Прокопу. – Осенний путь пойдёт выше. По худым кормам, по чужим переправам. Зато без твоей ленты».
«Полоса дойдёт и туда».
«Дойдёт. Но не к сроку». Она посмотрела на него ровно. «Ты сам говорил: что не снято к сроку, то пусто. Пустыми нас раздадут конторе. А снятыми нас перережет тракт. Дед выбрал из двух смертей ту, что медленнее».
«Я мог бы…»
«Ты мог бы мерить худо, – сказала Айга. – Ты не умеешь. Я видела. Ты пришёл мерить, значит, уже выбрал».
Она не обвиняла – она прощалась, и спорить было уже поздно.
«Айга».
«Род уходит. Я остаюсь при смотре, я сказала деду: роду нужен голос среди бумаг. Но имён у тебя больше нет, и меня у тебя больше нет. Есть свидетель при съёмке. Так и пиши в свой журнал».
Она развернула оленя.
Прокоп стоял на гребне и со стыдом думал, что съёмка не должна успеть. Пусть распутица сорвёт сроки, а его точная, честная работа не попадёт в свод. Съёмщик Единой Съёмки стоял посреди своей полосы и надеялся на её провал.
А через день ушёл Тыко.
Он пришёл прощаться сам, с котомкой, в новой рубахе и с прошением, которое написал аккуратным ровным почерком. Генерал Строев объезжал полосы перед осенним смотром листов, и Тыко подал прошение прямо ему: принять в писарские ученики при съёмке.
«Дед молчит, – сказал Тыко. – Айга сказала: иди. Лучше пусть свой читает их бумаги, чем чужой пишет наши».
«А контора? – спросил Прокоп. – Тебя же звали. В тепле сидеть, бумагу водить».
Тыко посмотрел на него, и в лице у него не было ни стыда, ни глупости.
«Я у них ведомости читал, – сказал он. – У них на всякую землю готовое слово и цена заранее. Я сперва думал: красиво пишут. Потом прочёл про Ключ-Трёх-Лосей. Я на том ключе родился, съёмщик. Он у них пустошь, и цена стоит». Мальчик поправил котомку. «У генерала журналы без цен. У генерала присяга и форма, и имя под исправлением. Я смотрел, я сравнивал. Если уж идти к чужим, то к тем, у кого слова не продаются».
Прокоп не стал его разубеждать. Сделки конторы хотя бы были видны, а вред от безупречного свода проявлялся лишь потом. Но мальчик честно выбирал лучшее из того, что видел. Год назад Прокоп сам сделал тот же выбор.
«Учись, – сказал он только. – И черновиков не выбрасывай».
Тыко не понял, но серьёзно и коротко кивнул. Потом, уже уходя, обернулся:
«А правда, что у съёмщиков присяга есть? Мне обозные говорили: листа с ложью не сдавать, хотя бы последний к сроку был».
«Правда».
«Красиво, – сказал Тыко серьёзно, вслушиваясь в слова. – У конторы такого нет. У конторы только опись».
Он ушёл к генеральскому обозу. Прокоп долго смотрел ему вслед.
Род ушёл на полночь. Тыко ушёл на полдень, к обозу генерала.
Между ними осталась прямая линия полосы.
Открыть в читалке