Строев принимал листы полосы у большого костра, на стану, где отряд сходился с генеральским обозом.
Осень выдалась злой: ночами прихватывало лужи, днём сеяло ледяной крупой. Генерал сидел на седельном ящике, накрыв колени листами, и при свете костра вчитывался в каждую строку.
Прокоп ждал своего часа три дня. На четвёртый вечер, когда обозные уснули, он подошёл к костру и положил перед генералом всё, что собрал.
Выписки из ведомости Меженцева с ценами на неснятые земли. Записанные показания Евстигнея о том, как из свода вернули лист с готовой формулировкой. Бумагу Панкрата, где основанием значился лист съёмщика Вершинина. И своё прошение: остановить раздачу неснятых и спорных земель, пока смотр не установит, кто внёс в свод спорные формулировки.
Строев прочёл всё. Не торопясь, дважды, с тем же вниманием, с каким проверял съёмочные листы. Потом сложил бумаги стопкой, выровнял края и сказал:
«Всё верно. Меженцев скупает пустоту до завершения свода. Контора подсказывала готовые формулировки усталым съёмщикам. Твою Гарь записали как пустошь с чужой подачи. Теперь по твоему листу пытаются выгнать охотника. Но ни одной ошибки я в твоих бумагах не нашёл, Вершинин».
Прокоп ждал.
«И что ты хочешь, чтобы я сделал?»
«Остановить».
«Что именно?»
«Раздачу. Контору. Готовые формулировки, которые пишут заранее, не видя земли».
Строев кивнул, будто услышал разумную рабочую просьбу, и вынул из-под шинели большой сводный лист со всеми полосами восточной съёмки. Он разложил его на коленях. С полога над костром упала капля, и генерал успел смахнуть её рукавом, прежде чем вода достигла чернил.
«Смотри сюда, – сказал он. – Вот свод. Сорок уездов, одиннадцать полос, три года работы. Знаешь, что здесь было до меня? Сорок карт. У каждого уезда своя, у каждого рода своя, у монастырей свои, у контор свои. И на каждой меже, где две карты спорили, лежали кости. Я видел межевую резню под Спожинками: люди из семнадцати дворов сошлись с топорами из-за покоса, который был отмечен на двух картах. Одна карта, Вершинин. Одна. Или сорок войн за межи. Теперь выбирай ты».
О резне Строев говорил спокойно, без нажима. Но на слове «Спожинки» его пальцы снова принялись выравнивать и без того ровный край листа.
«Я не против одной карты. Я против того, кто вносит в неё земли ещё до съёмки».
«Меженцев».
Генерал произнёс фамилию с отвращением.
«Я дойду до свода и половину его сделок отменю одним росчерком: покупки по неснятому в зачёт не идут. Он это знает, поэтому скупает всё заранее и мирится с будущими потерями. О нём не беспокойся».
«А Гарь? А Панкрат? А путь рода?»
Строев помолчал.
Потом взял карандаш, обычный свой грифель, отточенный с обоих концов, и положил его плашмя на сводный лист, поперёк, у самой старой просеки.
«Вот твоя Гарь в моём масштабе, – сказал он. – Гляди: карандаш целиком её закрыл. Ни восемнадцати дворов, ни школы с колоколом под ним не видно. Мне ещё весной доложили, кто ты, если ты сам не догадался».
«При любом масштабе приходится опускать детали, Вершинин. Если рисовать весь свод по дворам, в него не поместится губерния, а войны за межи скоро начнутся снова. Я выбираю карту, которая прекратит споры между уездами, даже если в ней потеряются отдельные дворы. Каждый день выбираю. И буду выбирать, потому что никто другой не хочет брать на себя такую ответственность».
Генерал снял карандаш со свода. Старая просека опять стала видна, но Прокоп уже понял, как легко один карандаш скрывает целую деревню.
«Путь этого рода пойдёт под зимнюю съёмку, – продолжил генерал. – Это не кара, а порядок. Осенью у кочевых гон, людей для свидетельства не собрать. А закон требует местного свидетеля. Ты сам так настаивал на этом правиле. Зимой на путях никого нет, мерить проще».
«Зимой путь подо льдом и снегом, – сказал Прокоп. – Зимой его не доказать. К сроку он выйдет пустым».
«Выйдет, каким выйдет».
«Вы знали это, когда переносили».
Строев спокойно смотрел на него через огонь. В его взгляде не было ни торжества, ни насмешки.
«Ты не поймаешь меня на лжи, Вершинин, – сказал он. – Я не лгу. Я выбираю, когда мерить. Это разные ремёсла».
Прокоп собрал свои бумаги и поднялся. Когда он уже отходил, генерал негромко добавил то, чего Прокоп не понимал до самого острога:
«Бумаги свои береги. Всё, что собрал, вези на смотр. Мне нужен открытый смотр, Вершинин: при свидетелях, с уликами. Если надо, кричи. Свод, который никто не посмел оспорить в лицо, будут оспаривать по углам двадцать лет. Свод, который при всех оспорили, но не смогли опровергнуть, простоит век. Твоя злость на смотре мне пригодится. Не благодари».
Открыть в читалке