На следующий день Илья впервые увидел, как город умеет не помнить.
Он ходил с Майей по адресам из старого журнала. Варя осталась в парке, потому что после красных лент и потери городского щита любая искра стала личным оскорблением. Клава Синицына сидела у Нины Пахомовой. Две старые женщины, которых город в разное время сделал удобными виноватыми, теперь пили чай и молчали так плотно, что рядом с ними не хотелось включать свет.
Илья и Майя начали с бывшего завуча. Та сказала, что в лагере всегда был порядок, а потом забыла, в каком году ушла на пенсию. Бывший водитель сказал, что автобус был не его, хотя на фотографии держал руль именно он. Архивариус на заводской проходной нашёл папку, увидел печать и вдруг вспомнил, что обеденный перерыв у него начался десять минут назад.
Потом началось настоящее.
Не отказы. Отказы были бы честнее.
Бывшая медсестра лагеря вынесла им табуретки в коридор и не пустила на кухню. На стене за её плечом висели фотографии внуков, выпускные ленты, магнит из Анапы, календарь с котятами. Она слушала Майю, кивала на каждую дату, знала фамилии раньше, чем участковая успевала их произнести. Но когда Илья спросил, кто подписывал справки после линейки, женщина посмотрела на фотографии внуков.
«Девочка моя в администрации работает», сказала она. «Не начальник. Так, бумажки носит. Ей жить».
Старый мастер из автобусного парка не открыл дверь. Говорил через цепочку. Сначала утверждал, что не слышит. Потом, когда Майя подняла голос, ответил тише:
«Я в тот день колёса менял. Не видел, кто сел. Не видел, кто вышел. Так и пишите: слепой был».
«Вы же понимаете, что это неправда», сказал Илья.
Цепочка натянулась.
«Правда – это то, с чем утром можно выйти за хлебом».
Третьей была женщина, которая когда-то печатала списки на машинке. Она жила в комнате с двумя шкафами и запахом валерьянки. На столе у неё лежала та самая старая машинка, накрытая полотенцем. Когда Майя показала печать, женщина не отшатнулась. Она только положила ладонь на полотенце.
«Я буквы печатала. Не решения».
«Но вы видели, что фамилии не сходятся».
«У нас в городе многое не сходилось».
«Кто приносил списки?»
Женщина посмотрела не на дверь, не на окна, а на телефон. Старый кнопочный, лежащий рядом с таблетками.
«Если я скажу, он узнает не от вас».
«Он?» спросила Майя.
Женщина прикрыла машинку полотенцем плотнее.
«Не заставляйте старых людей быть смелыми за молодых. Мы уже были. Недолго».
Никто не говорил «не было».
Все говорили мягче:
«Не при мне».
«Не помню».
«Лучше не трогать».
«Семьи же остались».
Последнюю фразу сказал старик в кепке, который сидел у подъезда с шахматной доской. Майя показала ему печать. Старик посмотрел на неё, потом на Илью, потом на окна своего дома.
«Семьи остались», повторил он. «Вам жить надо, а не мёртвых будить».
«Если мёртвые сами стучат?» спросил Илья.
Старик вздрогнул.
Не от смысла. От слова «стучат».
Майя наклонилась ближе.
«Кто считал эти списки?»
Старик замолчал.
Илья услышал, как в подъезде за его спиной щёлкнул замок. Кто-то приоткрыл дверь, услышал вопрос и тут же закрыл.
«Кто?» повторила Майя.
Старик собрал шахматы в коробку.
«Не произносят его».
«Почему?»
«Потому что он живой».
Вечером они вернулись в парк с пустыми руками и полным молчанием.
Нина Пахомова слушала их рассказ, не перебивая. Потом попросила закрыть дверь кассы. Илья закрыл.
«Свет тоже», сказала Нина.
Варя выключила верхнюю лампу. Осталась только маленькая настольная, жёлтая, слабая.
Нина долго грела ладони о кружку. На её лице не было мистики. Только усталость человека, который всю жизнь обходил одну яму и теперь понял, что яма всё равно дошла до двери.
«Его называли Счётчик», сказала она.
Слово прозвучало тихо.
И всё равно Комната страха ответила.
В цехе погасла лампа. В кассе щёлкнул пустой ящик. За закрытой дверью линейки коротко пискнул свисток. Красные ленты у входа поднялись без ветра и легли обратно.
Майя не двигалась.
«Имя», сказала она.
Нина покачала головой.
«Прозвище сначала. Имя потом. Сначала надо привыкнуть, что за слово никто не умер».
«Кто он был?»
«Сначала мальчик при деньгах. Потом человек при списках. Потом все поняли: если он посчитал тебя лишним, ты становишься лишним. В зарплате. В комнате. В больничной койке. В автобусе. В земле».
Илья вспомнил правую половину кассовой книги.
Ночные записи без сумм.
Только имя. Долг. Уплачен или не уплачен.
«Дед знал?» спросил он.
Нина посмотрела на него почти жалостливо.
«Твой дед не был святым, Илья. Святые у нас долго не работали. Он знал часть. Делал часть. Прятал часть. А часть боялся открыть, потому что тогда открылись бы все остальные».
Варя стояла у щитовой двери и не спрашивала про отца. От этого вопрос висел в комнате сильнее любого крика.
Книга открылась сама.
На новой строке не было имени.
Только место.
Пруд, которого не было. Не уплачен.
Майя подняла голову.
«У нас есть пруд».
Илья посмотрел в сторону тёмного окна. За ним чернели тополя, и где-то за ними лежала вода.
Варя сказала:
«Есть. Только в документах его нет».
Открыть в читалке