Телефон принадлежал Глебу Савину.
Илья узнал его не сразу. Тот самый подросток с дневной очереди, который первым сказал в камеру, что новая комната «реально как живая». Теперь он стоял внутри Комнаты страха один, с включённой трансляцией, мокрой чёлкой и лицом человека, который ещё не понял, что зрители по ту сторону экрана не смогут открыть дверь.
«Выходи», сказал Илья.
Глеб Савин улыбнулся в камеру.
«Ребят, владелец пришёл. Сейчас будет официальная часть».
«Глеб», сказала Майя. «Телефон убрал. Вышел».
Он вздрогнул, когда услышал фамильярный тон полиции, но не выключил запись.
«Я ничего не ломал. Дверь была открыта».
Варя, мокрая, бледная, с биркой отца в кулаке, сказала:
«Она не для тебя была открыта».
Комната ответила.
Все двери закрылись разом.
Не хлопком. Тихим совпадением замков. Так закрывается не ловушка, а учреждение после конца приёма.
На стене загорелась табличка:
Живой носитель.
Глеб Савин наконец перестал улыбаться.
«Это что значит?»
Майя посмотрела на Илью.
Илья уже слушал. В телефоне Глеба шёл звук трансляции. Комментарии летели беззвучными строками, но динамик тихо шипел. В этом шипении был знакомый ритм: кассовая мелочь, табельный звонок, горн, вода у ступеней. Комната собирала прежние звуки в один.
На полу перед Глебом появилась бумага.
Не старая. Копия акта.
Майя подняла её и побледнела.
«Это фамилия его деда».
«Что?» Глеб шагнул к ней. «Какого деда?»
«Того, который подписывал акт по пруду».
«Он умер до моего рождения».
Комната не спорила. Она вообще не любила спорить. Она просто включала правило.
На стенах появились окна. В каждом окне сидели люди за столом. Лиц почти не было видно. Только руки и подписи. Одна рука писала: «Пруда на балансе нет». Вторая: «Посторонний не установлен». Третья: «Детей доставили по месту проживания». Четвёртая: «Недостача признана».
Глеб смотрел на эти руки и медленно понимал, что его кровь здесь не защита, а провод.
«Я не виноват», сказал он.
Вода в углу поднялась на палец.
Илья резко сказал:
«Не это слово».
«Какое?»
«Вода слышит не вину. Она слышит стирание. Не говори так, будто подписи не было, пруда не было, людей не было. Говори, что ты сейчас сделаешь».
Глеб затряс головой.
«Я ничего не могу».
«Можешь выключить трансляцию».
«Зачем?»
«Потому что это не контент».
Слово прозвучало чужим даже для Ильи. Но Глеб понял. Наверное, впервые за ночь. Его лицо стало маленьким и злым, как у ребёнка, которого заставили признать, что он испугался не ради зрителей.
Он выключил телефон.
Комната стала темнее.
Майя подошла к нему медленно.
«Слушай меня. Ты сейчас не отвечаешь за деда. Ты отвечаешь за себя. Видишь акт? Прочитай только то, что написано. Не оправдывай. Не спорь. Просто вслух».
Глеб взял бумагу.
Руки у него тряслись. Он читал плохо, сбивался на словах, не понимал половину канцелярита, но говорил. С каждой строкой окна на стенах гасли. Когда он дошёл до подписи своего деда, голос сорвался.
«Савин Пётр…»
Он не смог дальше.
Из темноты ответил пионерский свисток.
Илья понял, что Комната сейчас заставит его ответить за отсутствующего.
«Нет», сказал он.
Все посмотрели на него.
«Он не будет отвечать за мёртвого. Он прочитал подпись. Этого хватит для свидетеля».
На стене проступило новое правило, тонкое, неуверенное, как будто сама Комната впервые проверяла его на прочность:
Свидетель не равен должнику.
Глеб Савин заплакал.
Не громко. Без красивой сцены. Просто сел на пол, закрыл лицо руками и сказал:
«Я думал, это всё для ролика».
Варя ответила:
«Все так думают, пока дверь открывается обратно».
На этот раз дверь открылась.
Глеб вышел сам. У него поседела тонкая прядь у виска. Майя укрыла его своей курткой, хотя он пытался оттолкнуть её и бормотал, что с ним всё нормально. Когда в кассе случайно звякнула мелочь, он согнулся пополам и закрыл уши.
Илья смотрел на него и понимал: популярность теперь не просто опасна. Она кормит Комнату живыми людьми.
Книга открылась на правой странице.
Сергей Ломин. Утопленник. Свидетель найден.
Ниже:
Глеб Савин. Живой носитель. Отпущен.
И ниже, строчка, от которой у Ильи похолодели руки:
Илья Лазарев. Внук не должен знать.
Варя увидела её тоже.
Она не спросила, что именно он не должен знать.
Она посмотрела на бирку Андрея Гордеева, потом на кассовую книгу, потом на Илью.
И впервые за всё время отступила от него на шаг.
Открыть в читалке