Слух пополз по реке раньше ледостава: на Ржавой топи живёт хромой колдун, у которого топоры не тупятся, а болото его слушается.
Первыми пришли погорельцы из рода Бобричей: мужик с бабой и трое детей, всё их добро на одной волокуше. Их весь спалили северяне за недоимку, род их принять не смог: лишние рты. Мужик встал у края гати, снял шапку и спросил, правда ли, что тут меняют железо на работу.
«На работу и на зерно», – сказал Крес.
Он выковал им лемех. Настоящий железный лемех на соху: с таким под лесом можно было поднимать не только выжженную подсеку, но и целину у гривы, причём работать становилось гораздо легче. Мужик, когда понял, что ему дают, заплакал. Крес отвернулся: не любил, когда взрослые плачут.
За погорельцами потянулись другие. По одному, по двое: беглые, изгои, вдовые, безродные. Каждому находилось дело: копать руду, жечь уголь, резать дёрн, тянуть гать. На топи принимали всех, от кого отказались роды. Впервые в жизни у Креса появились люди, которые ждали его решения.
Так на топи появился обычай. Новых встречали у гати хлебом и солью. Хлеб пекли из зерна с первой подсеки погорельца, а дорогую соль выменивали, поэтому приветствие было не пустым обрядом. Землянки ставили в ряд по сухой гриве, лицом к воде. На притолоках каждый резал обереги, которые помнил по своему роду, и Крес никому не указывал, какие из них правильные. К концу лета гриву стали называть улицей, а топь перестала зваться Гиблой: говорили просто «у кузнеца». Вьюн перебрался насовсем, пришёл с пустыми руками и остался. В веси его никто не хватился. На топи хватились бы через час.
Работу Крес делил на смены и метил на бирках: каждому пришлому своя палочка, зарубками, что сделано, что выдано, что обещано. Люди сперва посмеивались: считать друг друга, как мешки с житом. Потом привыкли: где считают, там не обманывают. В его снах у этого порядка было короткое чужое слово. Здесь слова не было. Был порядок.
Пришли и другие гости. Трое крепких, сытых, с бронзовыми бляхами на поясах: старшего рода люди, из тех, что жили за две излучины и давно точили зуб на Вязичей за спорные ловища. Эти шапок не снимали.
«Куй нам наконечники, хромой. Три десятка. По осени Вязичей пощиплем, тебе же радость: они тебя выгнали. Заплатим мехами».
«Моё железо земле служит, – сказал Крес. – Куйте лемехи и серпы. Наконечников не будет ни против Вязичей, ни против вас».
Старший сплюнул ему под ноги. «Пожалеешь, хромой. Кто железо жалеет, того железом и учат».
Они ушли, а Крес долго стоял у горна. Он знал цену своему отказу: эти трое расскажут всем, что колдун с топи беззащитен, и скоро кто-нибудь придёт это проверить. Но если начать ковать оружие для чужой свары, топь станет ещё одной весью, где сильный нападает на соседа. Крес строил другое. Он ещё не знал, как это назвать, но хорошо знал, чего здесь не будет.
В конце лета на топь приплёлся сухой жилистый старик с топорищем вместо посоха. Это был Дедко Корень, древодел из дальней веси, переживший всех своих. Он пришёл, как сам сказал, «поглядеть на дурака».
«Ты, что ли, гать через Ржавую топь тянешь?» Корень встал на краю, пожевал губами. «Тут гати не будет. Тут дно живое, оно жердину съедает за две весны. Моста через это место не может быть».
«А если дуб на сваи, а сваи в железные башмаки?» Крес поднял с земли кованую скобу. «И скобами вязать, не лыком?»
Старик долго молчал. Взял скобу, попробовал на зуб, зачем-то понюхал.
«Дерево смеётся над железом, пока железо его не обнимет, – сказал он наконец. – Покажи, где у тебя тут спят. Я останусь».
А через три дня, по последней большой воде, к топи пристал чёлн, и на гать, не замочив сапог, сошёл Тороп.
Он был один, без северян. Улыбался, как родному. Хвалил гать, домницу и топоры, а сам всё осматривал и прикидывал цену. Потом сел у огня, отломил предложенного хлеба, макнул в соль: всё чин по чину, гость как гость.
«Ярл Гуннвальд слыхал о тебе, кузнец, – ласково сказал Тороп. – Ярл умный человек, он редкое ценит. Слово его такое: всё железо, что сваришь, он берёт по цене доброй бронзы. А тебя самого зовёт к себе мастером при дружине. Дом, серебро, почёт. Ну и я при вас кормиться буду, не без того». Тороп засмеялся, приглашая Креса посмеяться вместе.
«Передай ярлу спасибо, – сказал Крес. – Железо моё не продаётся. И я не продаюсь».
Тороп перестал смеяться. Посидел, глядя в огонь, покивал собственным мыслям. У челна он уже занёс ногу через борт, но вдруг обернулся:
«Зря ты так, кузнец. К листопаду роды дань повезут. У кого недостача, те головами доплатят. Так вот, десять голов: это ведь кого выберут. А выбирают, кузнец, всегда того, кто без рода. Ты у нас теперь кто?»
Чёлн ушёл вниз. Договаривать Тороп не стал: такие, как он, не договаривают.
А ночью Крес проснулся от того, что в землянке стало слишком тихо.
Лежанка Йорунн была пуста. Он вышел: над топью висел туман, у гати чернели лодки, и одной не хватало. Ниже по протоке Крес заметил Йорунн. Она сидела в лодке спиной к топи и не бралась за вёсла. Внизу по реке было море, а у моря её какой-никакой дом. Течение само несло лодку туда.
Он не окликнул. Как тогда, с ножом: захочет уйти, пусть уходит, её здесь никто не держал. Он стоял в тумане и ждал, и сердце стучало медленно и больно.
Плеснули вёсла. Лодка развернулась и пошла назад: против течения, тяжело, гребок за гребком. Йорунн вытащила её на берег, прошла мимо Креса, будто его тут и не стояло, и уже у землянки сказала, не оборачиваясь:
«Вниз река сама несёт. Вверх надо грести. Я подумала: пусть будет вверх».
Больше они об этом не говорили. Никогда.
Открыть в читалке