К середине лета на топи жило четырнадцать душ, и Милава сказала: людям нужен праздник, иначе люди скисают, как молоко.
Купалу справили на сухой гриве у реки. Всё было как положено, как от веку. Девушки плели венки из таволги и кувшинок. Вьюн с погорельскими детьми до хрипа прыгал через малый костёр. На шесте подняли просмолённое колесо и запалили: солнце-колесо, знак того, что год перевалил через макушку. Дедко Корень, выпив медовухи, вспомнил все обрядные песни разом и пел их одну сквозь другую, так что выходила одна бесконечная и очень довольная песня.
Крес слушал и чувствовал себя чужим. Слова этих песен знали все вокруг, от стариков до детей, а он не знал. В его снах были мосты и башни, огни без огня, каменные веси до неба, но этой песни там не было. Он мог когда-нибудь построить этим людям город, а пока должен был учить их песню как чужую.
Он посмотрел через костёр и встретил взгляд Йорунн. Она тоже не знала слов и подпевала одной мелодии. Крес понял, что Йорунн чувствует себя так же, и ему стало легче.
Йорунн уже не была ни гостьей, ни пленницей. За лето она успела обработать едва ли не половину дерева на топи. Это Йорунн показала, как класть доски внахлёст, чтобы лодка шла по мелкой воде и не набирала воду. Она же забраковала первую партию заклёпок, согнув одну пальцами, и Крес три ночи перековывал их, злясь и учась. О простом они уже могли договориться словами, а сложное по-прежнему рисовали углём. Бересты вокруг горна валялось больше, чем щепы.
Милава подошла к ней сама. Села рядом и положила северянке на колени венок из таволги: белый, медовый, самый душистый из всех, что сплела. «На счастье, – сказала она. – У нас без венка на Купалу нельзя. Примета дурная». Йорунн взяла венок, повертела и надела ровно, как шлем. Обе фыркнули. После этого они уже не были друг другу совсем чужими.
«У нас тоже жгут, – сказала она, кивнув на костёр. – На скалах разводят большой огонь, чтобы море отдало своих обратно». Говорила она теперь понятно, но всё ещё путала падежи.
«А у нас так: девка пускает венок по воде, – объяснила Милава. – Куда венок поплывёт, оттуда и суженого ждать. А если какой парень поймает, значит, судьба».
Йорунн выслушала. Подумала. Венка плести не стала: взяла у костра щепку, ножом в три движения выправила ей нос и корму, как настоящей ладье, посадила на неё уголёк, тлеющий, живой, и пустила по тёмной воде.
Кораблик с огоньком поплыл вниз, крутясь на струе. Четырнадцать душ смотрели молча: такого обряда Лес ещё не видел.
Крес, не думая, пошёл берегом следом. Поймал щепку у нижней коряги, обжёгся об уголёк, зашипел. Вернулся, держа кораблик на ладони, и четырнадцать душ смотрели уже на него.
«У нас так, – очень серьёзно сказал он Йорунн. – Кто венок поймал, тому жениться. А кто корабль поймал, тому что?»
«Тому строить, – так же серьёзно ответила Йорунн. – Поймал корабль – верни его морю большим. С командой».
Крес кивнул: «Тогда уговор. Ты мне строишь ладью».
«А ты мне куёшь для неё тысячу заклёпок. Настоящих. Которые пальцами не гнутся».
«Тысячу», – повторил Крес, и они ударили по рукам. Ладонь у Йорунн была твёрдая, в мозолях от тесла, и Крес не сразу её отпустил. Люди у костра старательно отвели глаза. Одна Милава смотрела прямо на них, но вскоре тоже отвернулась.
Потом прыгали через большой костёр. Крес не делал этого с детства: с хромой ногой не шутят. Но в купальскую ночь через костёр идут парами, Йорунн уже стояла и ждала, а отказаться при всех он не мог. Они разбежались. На толчке больная нога подвела, и Креса повело вбок, прямо на угли. Йорунн крепко дёрнула его за руку и вытащила через жар. Приземлились оба и оба устояли.
«Держу», – сказала Йорунн.
Слово было простым, одним из первых, которые она выучила. Но сказано оно было не только про руку, и оба это поняли. У костра засвистели и заулюлюкали, а Дедко Корень грянул совсем уже свадебную песню.
А потом свист оборвался.
С дозорного дуба, с вышки, которую поставили только на прошлой неделе, орал Вьюн. Орал так, что осеклась песня и присели собаки:
«Паруса-а! На реке паруса! Три! Вверх идут, к веси идут, к Вязичам!»
Крес взлетел на вышку, забыв про ногу. Ниже по реке, в лунной дорожке, шли против течения три ладьи: длинные, хищные, вёсла били в один такт. Полосатые паруса убраны, щиты вдоль бортов. Не торговцы. Торговые ладьи так не ходят.
До листопада, до срока дани, оставалось два месяца. Гуннвальд решил не ждать.
Крес смотрел, как ладьи идут по лунной дорожке туда, где спала весь, изгнавшая его умирать. Там оставались род, который вычеркнул его имя, Хорт с его покорностью, родовой очаг и могила отца.
«Твой род тебя выгнал», – тихо сказала за спиной Йорунн. Она поднялась следом и посмотрела туда же. «Волк идёт к ним, не к нам».
«Знаю», – сказал Крес.
Крес спустился с вышки и поднял всех на топи: велел брать багры и топоры, спускать на воду все лодки. Он ещё не знал, что именно будет делать. Знал только одно: род изгнал его, но всё ещё оставался его родом.
Открыть в читалке