Пленных посадили в яму за тыном, и в первую же ночь топь зашепталась.
Шептались старшие из беженцев, те, кто помнил старый страх: болото требы хочет. Одиннадцать чужих голов: вот и треба, сама пришла. Отдай их топи, кузнец, и топь нас впредь прикроет. Так деды делали. Так спокон веку.
Крес выслушал и ответил на всю гриву, чтобы слышали и свои, и пленные в яме:
«Топь не жрёт людей. Люди жрут людей, а на топь сваливают. У нас пленных кормят. Кто хочет иначе, тому вниз по реке: у ярла как раз иначе».
Яму сторожили строго, а поглазеть на пленных приходили со всей топи. Страшные северяне вблизи оказались обычными людьми: мокрыми и злыми на собственного ярла, бросившего их в трясине. Один, рыжий, с обмороженными в давнюю зиму руками, выпросил у сторожей нож и ивовый прут и к вечеру вырезал несколько свистулек. Дети сперва боялись их брать, потом осмелели, и вскоре свистела вся грива. Крес понял: страх перед северянами исчезает сам, без приказа.
Ночью он проснулся от тишины, как тогда, летом. Лежанка Йорунн была пуста, и нож её был не на поясе, что висел у входа.
Он нашёл её у ямы. Йорунн сидела на корточках над спящим Кетилем. В руке она держала нож и не дрожала. Крес не окликнул её, как когда-то у лодки. Решение она должна была принять сама.
Йорунн сидела долго. Потом нож шевельнулся, коротко и точно, и Крес закрыл глаза на удар сердца.
Она не тронула горло. Срезала ремень пряжки, сняла отцовский знак с чужой груди, взвесила его в ладони и поднялась.
«Отец строил корабли, чтобы люди возвращались, – сказала она, зная, что Крес стоит за спиной. – Я не стану причиной их гибели».
Наутро Кетиль заговорил. Не от страха: этот человек не боялся. Он рассчитал, что молчание ему не поможет, и уважал Креса за то, что тот перехитрил его отряд. Сотник говорил спокойно и осторожно. О числе ладей врал, и Крес это видел, но не перебивал: служба есть служба. О себе рассказывал мало, о Гуннвальде говорил так, будто ярл мог услышать его даже на топи.
О пряжке он рассказал не всё, но услышанное оказалось страшнее лжи. Ари мёртв, в этом Йорунн могла не сомневаться: ярл сам стоял на берегу. Но верфь мастера продолжала работать. Гуннвальд забрал клеймо, лекала и троих подмастерьев Ари. Теперь его новые ладьи выходили «под крылом», и на каждом борту стояло имя мёртвого мастера. Так ярл создал лучший флот на всём северном море. Он любил вещи с родословной.
Йорунн выслушала это, не меняясь в лице, и вышла, не дослушав про флот. С того дня она носила пряжку на шее, на простом ремешке, и не снимала даже в кузне.
После этого Йорунн три дня работала у стапеля почти без отдыха. На четвёртый сама пришла к Кресу. «Ярл любит вещи с родословной, – ровным голосом повторила она слова сотника. – Отец не вещь. И я не вещь. Когда он придёт спрашивать про дочь Ари, я хочу стоять у ворот, а не прятаться за чужими спинами». «Встанешь», – сказал Крес. Оба понимали, чем может обернуться это обещание, и знали, что он его сдержит.
Мальчишку-барабанщика отпустили первым. Его звали Орм, он три дня ел так, будто мстил кому-то едой, и уходил неохотно. Крес дал ему хлеба на дорогу и наказ, который велел повторить слово в слово: у нас пленных кормят, раненых вяжут, мёртвых ваших отдадим по чести. Орм повторил трижды, посмотрел на Креса долгим взглядом и спросил только: «А правда, что ты меня сам тащил?» «Правда». «Зачем?» «Затем, что ты не воин. Ты счёт гребли. Счёт не убивают».
Орм ушёл вниз по реке и всю дорогу молчал. Крес не знал, что мальчик сделает с увиденным и услышанным на топи.
Обмен сладился через неделю, честь по чести, у ничьей косы: одиннадцать северян на двоих рыбаков, взятых ярлом с веси «в счёт разговора», и пять мешков соли сверху. Ярл заплатил не торгуясь. Ему были нужны не только люди, но и сведения, которые Кетиль увозил с топи.
Уже в ладье Кетиль поставил ногу на борт и обернулся:
«Ты складно устроился, кузнец. Только знай: ярл спросит не про железо. Железо он и так посчитал». Кетиль кивнул на берег, где у стапеля стояла Йорунн. «Он спросит про дочь Ари. Ему нравится всё, что осталось от мастера».
Открыть в читалке