К торгу Крес готовился, как к плавке: заранее и по счёту. Показать надо было тын в полный рост, ворота с железными петлями и людей на стенах, плечо к плечу. Пусть ярл попробует их сосчитать. Спрятать следовало зерно, лесные ямы с крицами и лишние лодки. Жителям топи он велел молчать, что бы ни услышали. Пусть ярл сам гадает, сколько их и на что они готовы.
Десять ладей встали на плёсе против острожка, не приближаясь на расстояние выстрела, и застыли, как стая, которой некуда спешить. На передней мачте белел щит.
Гуннвальд сошёл на берег с шестью людьми и без меча. Все двести мечей остались на ладьях, и потому ярл мог позволить себе выйти безоружным.
Крес вышел за ворота с четырьмя. За его спиной на тыне стояли все жители топи. Никто не кричал и не грозил оружием. Пусть ярл видит и тын, и людей, которые защищают острожек.
Говорили через Торопа. Толмач переводил ласково и гладко, но на третьей фразе Крес его остановил.
«Ярл сказал, что пришёл говорить с хозяином железа, – спокойно поправил Крес. – А ты перевёл: с хромым колдуном. Переводи точно, Тороп. За лето я выучил больше, чем ты думаешь».
Стало тихо. Тороп по-прежнему улыбался, но на мгновение выдал страх. Гуннвальд перевёл взгляд с толмача на кузнеца. Теперь Крес его заинтересовал.
Дальше ярл говорил сам, коротко и ясно.
Гуннвальд обещал топи мир и защиту: ни один щит на всей реке не поднимется против неё. Он будет покупать всё железо топи по твёрдой цене, выше цены южной бронзы. Крес получит серебро, почёт и станет железным старостой всего Великого Леса. На каждой крице будет клеймо ярла, у ворот поставят весы, а счёт поручат надёжному счетоводу, знающему оба языка. Торопу.
Предложение было щедрым, и цена его была видна сразу: один покупатель, чужое клеймо на железе, чужой счётчик у ворот. Ошейник, только сверкает.
«Я видел твои весы, ярл, – сказал Крес. – Они честные. Я видел, как ты наказал весовщика за палец на чаше. Но вместо медных гирь ты кладёшь на чашу людей. Туровичи погибли, чтобы десять других родов платили не торгуясь. Я так с людьми не поступаю».
Гуннвальд выслушал без гнева. Помолчал и вместо угрозы рассказал о себе.
«Мне было семнадцать зим, когда отец дал мне первый корабль и велел покорить первую весь. Я сжёг её дотла, как меня учили: с амбарами, лодками и колыбелями. Отец назвал это щедростью огня и был доволен». Ярл смотрел не на Креса, а на печные дымы над острожком. «С тех пор я считаю. Огонь, кузнец, – это убыток, который кричит. Я стал скуп на огонь не из милосердия. Просто однажды понял, сколько он мне стоит, и цена мне не понравилась».
«И потому ты кладёшь на чашу живых. Молча».
«Молча дешевле», – согласился Гуннвальд. Впервые за весь торг в его голосе прозвучала усталость.
Потом он кивнул своим, и на берег свели заложников.
Их было трое. Молодой парень из веси, белый от страха. Твердята, тот самый мужик, чей лемех первым резал землю у гривы и который сказал на вече: «Зато лемех у мёртвого живой». И Хорт. Старик стоял прямо, опираясь на посох, и смотрел на Креса так, словно просил прощения за то, что остался жив.
«Род сам их выдал, – мягко пояснил Тороп. – В счёт недоимки. На сходе их назвали зачинщиками смуты».
За спиной кузнеца все замолчали.
Твердята рванулся вперёд, насколько пускала верёвка, и крикнул через плёс, на всю реку: «Не смей нас менять, кузнец! Слышишь? Не смей! Паши на моём лемехе и не смей!» Северянин ударил его древком под колено. Твердята осел, но глаз не опустил. Хорт ничего не крикнул. Он лишь едва заметно покачал головой: не надо. Крес понял его без слов.
«Они будут есть у меня, – сказал Гуннвальд, и это прозвучало страшнее любой угрозы. – Еда у меня есть. Много. А у тебя, кузнец? Считай дни до ледостава. Когда лёд окрепнет, он станет мостом. А мосты ты, как я слышал, уважаешь».
Уже поворачиваясь, он бросил последнее, буднично:
«Говорят, у тебя на верфи дочь Ари. Покажи. Я предложу ей отцовскую верфь: пусть строит мне, а не болоту».
«Ей не нужно показываться», – ответили с ворот.
Йорунн стояла в проёме, в кузнечном фартуке поверх северного платья, и пряжка отца лежала у неё на груди. Она вышла вперёд сама, как обещала, и встала рядом с Кресом: не за спиной.
«Ты забрал у меня всё, ярл, – сказала она на языке севера. Тороп не успел открыть рот, но Крес и без него понял каждое слово. – Верфь, лекала, клеймо, моих товарищей. Но руки Ари тебе не достанутся. Теперь эти руки – я. И тебе они служить не будут».
Гуннвальд долго смотрел на неё. Он не разозлился. Взгляд у него стал такой, каким смотрят на чужую дорогую вещь.
«Напоследок мастер сделал свою лучшую работу, – сказал он наконец. – Беру обоих. Но не сегодня».
Десять ладей отошли к тому берегу и встали лагерем: шатры, костры, частокол за один день. Ярл не ушёл. Ярл сел ждать льда.
Ночью Крес нашёл Йорунн у стапеля. Она не спала: правила тесло, которое не нуждалось в правке, и смотрела через чёрную воду на чужие костры.
«Теперь он будет давить на тебя через меня, – сказала она, не оборачиваясь. – Может, мне лучше уйти».
«Нет, – сказал Крес. – Мы строим эту верфь вместе. И уйдёшь ты только по своей воле».
Йорунн долго смотрела на него, потом один раз кивнула и вернулась к теслу. Больше они в ту ночь не сказали ни слова.
Открыть в читалке