Штурма не было. Не было ни стрел, ни огня, ни крика из-за реки. Было хуже.
На том берегу, против острожка, ярл поставил торжище.
Торжище было настоящим: с навесами, весами, бочками и тюками товара. За зерно, солонину, сено и мёд ярл сразу платил серебром. Сначала роды Леса ехали туда неохотно, но вскоре к берегу потянулись целые обозы. Серебра в Лесе не видели годами, а тут его давали без торга. Весы были честными, писарь учитывал каждый мешок, а люди уезжали с серебром в карманах. Ярл скупал все запасы на реке до последнего мешка. Когда роды поймут, что зимой им нечего есть, будет поздно.
К топи же никто не шёл. Ярл не запрещал туда плыть. Он просто поставил свою ладью у каждого причала. Тех, кто направлялся к острожку, вежливо спрашивали, куда и зачем они едут и почему не хотят сначала заглянуть на торжище. После такой встречи все сворачивали к берегу ярла.
С того берега пахло хлебом. Ярл поставил на торжище пекарню, и печи горели с рассвета до ночи. Хлеба пекли больше, чем могли съесть, а ветер нёс запах прямо на топь. По утрам у кромки льда стояли дети и молча смотрели на пекарню. Крес видел, как они вдыхают тёплый запах и сглатывают слюну. На это ярл и рассчитывал.
Тогда на топи стали каждый день печь свой хлеб. Муки оставалось мало, поэтому лепёшки делали тонкими, но детям давали их тёплыми. Пусть они чувствуют запах своего хлеба, а не чужого. Милава сказала коротко: «Хлебом воюет. Хлебом и ответим».
А ещё ярл начал отпускать людей. Всякому, кто снимался с места и уходил к топи, на дорогу давали хлеба: щедро, на глазах у всех. «Ярл никого не держит, – говорил на торжище Тороп, разводя руками. – Хотите к кузнецу? Ступайте. Вот вам хлеб на дорогу. Кузнец у нас богатый, прокормит».
Крес понял замысел на третий день, когда у ворот одновременно появились четыре семьи погорельцев, двое стариков и вдова с пятью детьми.
«Он использует наше же правило против нас, – сказал Крес на совете. – Мы обещали принимать всех. Теперь он будет присылать к нам всех, кого не может прокормить род».
«Затворить ворота?» – спросил кто-то.
«Затворим ворота – станем такими же, – ответил Крес. – Впускать всех. Запасы пересчитаем. Кто может работать, будет работать».
Вьюн с бирками обошёл все землянки. Он пересчитал едоков, рабочие руки и остатки еды. Даже при новом урезанном пайке запасов хватало только до середины зимы. Крес сам объявил об этом у общего казана. Он назвал число дней и размер пайка и пообещал не скрывать правду. Голодных людей всё равно не обманешь.
Казан на всех был один. Пайки отмеряли одинаково, никому не подливали лишнего. Первыми ели дети, за ними рабочие, потом старики. Крес садился последним и ел на глазах у всех. Люди видели, что ему достаётся столько же, сколько им.
Беженцев ставили на вторую линию тына, в дозоры у льда и на заготовку угля. Старики вили верёвки, шили рукавицы и нянчили малых, пока их матери возили глину. Каждый делал то, что было ему по силам. Лишних на топи не было.
Сорока в эти дни был всюду. Он помогал, таскал, шутил и между делом распускал слухи. У проруби, подавая женщине ведро, он как бы невзначай спросил: «Правда, что ярл предлагал кузнецу серебро и почёт, а тот за всех отказался и нас не спросил?» У казана он вслух гадал, до какого дня хватит еды. Он никого не обвинял и всего лишь задавал вопросы, но после его вопросов люди начинали сомневаться в Кресе и бояться ещё сильнее.
Лёд Крес проверял сам, каждое утро, шестом с меткой. Забереги росли от обоих берегов, серые, зернистые, и с каждым утром метка уходила глубже. Река ещё дышала посередине, но дыхание становилось короче.
В одну из этих ночей ему приснился город из старых снов. Тёплый, высокий, залитый ровным светом без огня. Там никто не считал дни до льда, и хлеб там пах так же, как с того берега, только его давали без весов. Крес шёл по каменной улице и знал в этом сне всё: куда идти, что сказать, и что никто здесь не умрёт зимой.
Он проснулся до рассвета и понял, что хочет вернуться в сон. Раньше он боялся просыпаться, а теперь ему впервые захотелось остаться в том тёплом городе. Эта мысль испугала его сильнее голода. Крес встал, зажёг лучину и до утра правил бирки, чтобы не думать о сне.
А на десятый день осады, которой не было, Вьюн принёс с дальней протоки бересту. Она была свёрнута трубкой и заткнута в расщеп шеста, вбитого в отмель напротив стапеля: там, где её могла увидеть только одна пара глаз на всей топи.
На бересте были руны. Крес рун не читал, но он отдал бересту Йорунн и смотрел, как она читает: дважды, трижды, всё медленнее. Как белеют костяшки на кулаке, сжавшем пряжку.
«Что там?» – спросил он.
«Верфь отца, – ровно сказала Йорунн. – Она цела. Оба моих товарища живы. Тороп пишет, что ярл вернёт мне верфь, людей и отцовское клеймо. Взамен ему нужна одна услуга». Она подняла глаза. «Не спрашивай какая. Ты уже понял».
Открыть в читалке