Они пришли по последней воде, на двух челнах: трое крепких людей с бронзовыми бляхами и с ними ещё пятеро. Те самые, что летом требовали наконечников. Теперь они говорили иначе: тише и страшнее.
«У Вязичей полные ямы, кузнец. Род богатый, зерно с двух подсек. Шепни ярлу, что они прячут недоимку: он их тряхнёт, возьмёт зерно и уйдёт с реки до весны. Реке легче, топи легче. А Вязичи… они ж тебя выгнали умирать, забыл? Долг платежом красен».
Совет топи собрался в ту же ночь у холодного горна.
Люди, которых он знал добрыми, молчали и не говорили «нет». Беженка с пятью детьми посмотрела Кресу прямо в глаза. «У меня их пятеро, кузнец. Вязичи мне никто. Скажи, что я дурная мать, и я замолчу». Никто не сказал. Тогда поднялся старик из Туровичей, который нёс зимний дозор. «Меня послушайте. Нас прошлым летом так же оговорили. Соседям сказали, будто у Туровичей недоимка. Соседи живы, а нас нет. Кто выдаст ярлу чужие схроны, того самого потом тоже выдадут». Оба говорили правду: женщина хотела спасти детей, а старик помнил, как погиб его род. Даже Дедко Корень долго жевал губами, прежде чем сказать: «Гнилое дело, но и зима нынче гнилая. Ты решай, кузнец, а мы примем твоё решение».
Проще всего было согласиться. Одно слово – и ярл уйдёт с плёса, в казане станет больше еды, а дети беженки смогут есть дважды в день. Надо было лишь предать чужой род. Тот самый, который когда-то поверил клевете и изгнал Креса.
«Ярл покоряет одни роды руками других, – сказал Крес. – Если мы выдадим ему Вязичей, он не станет нашим другом. Он просто заставит нас предавать дальше. А когда мы станем ему не нужны, он расправится и с нами».
Он обвёл глазами круг и закончил тихо:
«Род меня выгнал, это правда. Но я поклялся, что с этой реки больше ни одного человека не уведут в счёт дани. Я не говорил: кроме тех, кто меня обидел. Если начать искать такие лазейки, клятва ничего не будет стоить».
Трое с бляхами ушли злые. Вместе с ними топь покинули пять человек: две семьи беженцев и один дозорный. Крес сам проводил их до гати. Он вынес им положенную долю соли, отвесил при всех и добавил на дорогу вяленой рыбы. «Уходите живыми, – сказал он. – А если захотите вернуться, мы вас примем». Уходящие прятали глаза. Кресу было больно на них смотреть: впервые от него уходили не чужие.
Сорока стоял у гати среди провожающих. Он видел, как кузнец своими руками отвесил соль людям, которые его бросали, и добавил им рыбы. И впервые засомневался в том, чему учил его Тороп. Толмач говорил, что каждый человек кому-то продан и разница только в цене. Но Крес не покупал людей и не мстил тем, кто от него уходил. Сорока попытался об этом не думать, но не смог.
А под утро его разбудила тишина. Та самая. Хуже набата.
Лежанка Йорунн была нетронута: ночевать она не приходила. У стапеля, ровно посередине наковальни, лежала пряжка Ари. Все лодки были на месте, да они бы и не понадобились. К утру забереги сошлись на середине реки. Лёд был ещё тонким, но лёгкий человек мог перейти по нему на тот берег.
Сорока узнал первым, и к середине дня по топи уже ходил слух: северянка вернулась к своим и предала Креса за обещанную верфь.
Вьюн, зарёванный, злой, встал перед Кресом посреди двора:
«Она вернётся! Как тогда, на лодке! Вниз река сама несёт, а она вверх гребла, я сам видел! Скажи им всем!»
К кромке льда Крес пошёл один. След был: узкий, лёгкий, ровный, через самую серую полосу, где лёд держит одного и не держит двоих. Она выбрала ночь, когда за ней нельзя пойти. Она всё всегда выбирала сама.
Он стоял у кромки и сжимал пряжку так, что птичье крыло врезалось в ладонь. Он вспоминал бересту с рунами и слова об одной услуге. Вспоминал, как Йорунн в одиночку гребла против течения. Он верил ей, но боялся, что просто хочет верить и потому обманывает себя. Об этом он думал весь день и всю ночь.
«Работать, – сказал он людям. – Льду всё равно, кто кому верит».
Открыть в читалке