Одна дорога с топи оставалась открытой всю осаду, и ходила по ней одна Милава.
Повитуху не останавливал никто: ни род, ни ярл, ни лёд. Так повелось издревле. Женщину, которая спешила на роды или к умирающему, не смели задерживать. Северяне, к их чести, соблюдали этот обычай не хуже лесных родов. На третьей неделе молодой северянин с поста у причала, маясь от боли, показал Милаве раздутую щеку. Она, ворча, выдернула ему гнилой зуб и дала полынной настойки. С тех пор на постах ей кланялись и поднимали копья, пропуская вперёд. Милава ходила в весь с травами, принимала роды, лечила больных и закрывала глаза умершим. И всё это время слушала. При ней жители веси говорили не стесняясь, будто у домашнего очага.
В самую слякоть её позвали к умирающему. Старый гребец с ладьи Торопа, чужой в веси человек, доживал у дальней родни. Его мучил тяжёлый грудной кашель, и старик знал, что не выживет. Милава три ночи отпаивала его малиновым отваром с мёдом и не брала платы. Она не хотела, чтобы человек умирал один.
На третью ночь он начал говорить. Всю жизнь он молчал по чужому приказу, а теперь спешил высказаться, пока ещё мог.
«Я грёб, девка, – сказал он, глядя в потолок. – Всю жизнь грёб. Куда сказано, туда и грёб. Весло ведь не спрашивает, куда лодка идёт». Он засмеялся, но тут же закашлялся. Милава подала ему тёплого отвара. «А теперь лежу и думаю: я-то ведь не весло был. Только прикидывался».
Двадцать лет он грёб на Торопа. Двадцать лет возил вниз по реке палочки с зарубками, на которых отмечали дань, роды и число людей. И знал то, чего не знал никто: палочек всегда было две. На одной записывали для ярла меньшую сумму, на другой – сколько собрали на самом деле. Награбленное Тороп прятал в схронах по всей реке. Он крал не у родов, а у Гуннвальда.
Старик помолчал, вспоминая то, что случилось двадцать лет назад. Тогда северяне просили Торопа свести их с кузнецом, что пришёл с юга: с отцом Креса. Они слышали о мастере и хотели звать его за море, на верфь. Кузнец отказался. «Моё железо отсюда не уйдёт, и я не уйду», – сказал он. Тогда Тороп обманул обе стороны. Северянам он сказал, что кузнец умер. Роду – что пришлый мастер навёл на борти мор своим чужим огнём. В эту ложь верили двадцать лет. Когда кузнец умер и пчёлы снова начали гибнуть, в его вине уже никто не сомневался. «Я вёз ту палочку, девка. На ней было его имя, а поперёк – черта. Всю жизнь помню, как она постукивала в коробе. Тихо так. Словно дятел».
Он умер до рассвета. Милава закрыла ему глаза, а в рукаве унесла то, что он отдал ей сам: палочку с подлинным счётом, которую старик много лет прятал в весле. Если её увидит ярл, Торопа не спасут ни ложь, ни долгая служба.
На топи она рассказала обо всём Кресу при Йорунн и Корене. Крес молча слушал про отца и так сжал рукоять молота, что побелели костяшки пальцев.
«Вот и наше оружие, – сказал Дедко Корень. – Покажи её ярлу. Сегодня же».
«Нет, – сказал Крес. Чтобы голос не дрогнул, ему пришлось сжать зубы. – Улика у нас одна. Покажем её тогда, когда она решит всё, а не тогда, когда мне захочется отомстить».
Той ночью он сидел у горна один и держал отцовский молот на коленях. Вспомнилось, как однажды отец напился и до утра точил топор, который потом так никуда и не взял. В ту ночь сгорела дальняя весь. Ещё отец любил говорить, сплёвывая окалину: «Железо не предаёт, сынок. Предают люди, а сваливают на железо». Все три зимы, пока отец угасал от болезни, он знал, кто пустил погубивший его слух. Он молчал, чтобы сын не пошёл мстить и не погиб следом. «Я не буду мстить, отец, – сказал Крес холодному горну. – Местью тебя не вернёшь. Я покажу ярлу палочку, и пусть он сам судит своего толмача».
В те же дни Тороп пришёл в шатёр к заложникам. Он хотел, чтобы Хорт уговорил род отдать ярлу ещё десять человек и взамен обещал старику долю и почёт. Толмач говорил долго и ласково. Лишь закончив, он понял, что Хорт не согласен.
Старый волхв впервые видел Торопа рядом и без ярла за спиной. Хорт смотрел на него долго и пристально. «Чего молчишь, старик? – не выдержал наконец толмач. – Весна близко, а ты всё в снег смотришь». «В снег, – согласился Хорт. – По весне весь снег сойдёт. А всё, что лежало под ним, окажется на виду. Так бывает каждый год, Тороп. Никогда не было иначе».
В ту ночь Хорт впервые за долгую свою жизнь молился не о покорности. Он молился о суде.
Открыть в читалке