Йорунн вернулась на рассвете, по льду, который уже пел.
Перед ледоходом лёд начинает петь. Из глубины доносится тонкий протяжный звук, словно кто-то водит пальцем по краю огромной чаши. Ходить по такому льду опасно. И всё-таки Йорунн шла по нему к топи: узкая фигура в северном платье, ровным шагом, не глядя под ноги. Тонкий лёд либо выдержит, либо нет. От неё уже ничего не зависело.
Дозорный на вышке узнал её и не поверил. Вьюн узнал и поверил сразу: скатился с вышки и побежал к воротам, крича на всю топь то единственное, что имело значение: «Она возвращается! Я же говорил!»
Крес встретил её в воротах. Вслед за ним высыпала вся топь. Люди стояли полукругом, молчаливые и настороженные. Месяц они называли её предательницей и теперь не знали, как встретить её и куда деть стыд.
Йорунн не стала оправдываться. Она прошла мимо людей, вошла в кузню, смахнула с верстака стружку и развернула на нём большую бересту. Три сшитых куска были до краёв испещрены пометками.
«Это лагерь, – сказала она. – Весь, как есть. Три дня я мерила его шагами. Восемь ладей стоят у берега на катках. Две вмёрзли, их придётся бросить. Здесь ямы с зерном и сани. Здесь шатёр Кетиля, дозоры и прорубь. Люди спят вот в этих шатрах, а костры всю ночь горят здесь и здесь». Её палец опустился к берегу ниже лагеря. «А тут единственный спуск на лёд. Если ярл пойдёт на нас, он поведёт людей сюда. В других местах берег завален торосами».
Стало очень тихо. Крес смотрел на бересту, и в голове его, сама собой, уже крутилась старая считалка: вода, тепло, еда, запас. Только теперь она считала чужое.
«Я хотела обменять свою службу на снятие осады, – сказала Йорунн, глядя только на Креса. – Думала, ярл согласится на честный торг. Но он отказал. Зачем, говорит, платить, если весной он и так получит и тебя, и меня, и железо, и верфь. Тогда я согласилась пожить в лагере три дня. Ярл думал, что я смотрю по сторонам как пленница. А я запоминала всё как корабельный мастер».
Она выпрямилась.
«Братьев я не вернула. Верфь не вернула. Цену свою я знаю сама, и торговаться о ней больше не буду. Вот карта. Дальше решай ты, кузнец».
Крес молча смотрел на Йорунн. Люди за его спиной тоже молчали: никто не знал, что сказать. Первой решилась старая Гостёна. Она протолкалась вперёд, взяла задубелыми ладонями руки Йорунн и прижала их ко лбу.
«А ну, расступитесь, – прикрикнула Гостёна на людей. – Человеку с дороги поесть надо. Она по такому льду шла, а вы стоите!»
Люди расступились, заговорили все разом и повели Йорунн к огню. Кто-то принёс ей горячую еду, кто-то накинул на плечи шубу. Прощения никто не попросил, но Йорунн и так всё поняла.
Ночью Крес разложил на верстаке рядом с картой бирки с числом людей, запасами железа и угля. По опухшим заберегам и поющему льду было ясно: ледоход начнётся дней через семь, может быть, через восемь. Если Йорунн права, Гуннвальд пойдёт в атаку по последнему крепкому льду. После ледохода переправить дружину будет намного труднее.
«Значит, так, – сказал Крес совету. Он наконец знал, когда и откуда придёт враг, и оттого говорить стало легче. – Ярл пойдёт по льду. Мы поднимем цепь и задержим ладьи на стрежне. Людей пустим к воротам и на ложную гать. Нам нужно продержаться до ледохода».
Всю зиму топь ковала большую цепь от острожка до каменистого островка на стрежне. В неё ушло всё свободное железо, в том числе обгорелая якорная цепь Ари. Но до другого берега не хватало ещё тридцати саженей. За семь дней их можно было выковать, но угля оставалось только на десять саженей цепи.
«Уголь есть в лагере ярла, – сказала Йорунн и ткнула пальцем в бересту. – Вот походная кузня. Он возит запас с собой».
Крес посмотрел на неё. Она не улыбалась. Она вообще редко улыбалась. Но глаза у неё были те же, что тогда, у костра на купалу.
За углём пошли через две ночи, по карте, в самую глухую пору перед рассветом. Вьюн, двое рыбаков-дозорных и трое молодых надели лыжи и взяли сани-волокуши. Они прошли краем тороса, где не было дозора, и тихо добрались до склада. На волокушах увезли четыре воза угля и не разбудили ни одной собаки. На оставшуюся кучу они положили новый лемех в оплату за уголь. Позже пленные рассказывали, что утром Гуннвальд долго смотрел на лемех и не мог решить, разозлили его или развеселили.
Цепь доковали за пять дней, работая в три смены и не гася горна. Йорунн размечала звенья, Крес варил и клепал, Вьюн качал мехи, пока его не сменял другой подручный. Обгорелую цепь Ари вковали в самую середину, а последние звенья через лунки завели на стрежень.
В последнюю ночь перед ледоходом Крес снял со стапеля пряжку с птичьим крылом, принёс её Йорунн и протянул на ладони.
«Она висела над килем, – сказал он. – Я обещал, что ты заберёшь её сама, когда вернёшься. Ты вернулась. Забирай».
Йорунн взяла пряжку и надела ремешок на шею, спрятав под воротом. Потом взяла обожжённую ладонь Креса и на мгновение прижала к своей щеке. Слова им были не нужны.
Открыть в читалке