Хорт вернулся на рассвете.
Ярл отпустил его не из милости. Старик выдал все схроны, больше не мог принести пользы и только тратил еду. Ему вернули посох, отворили ворота лагеря и велели убираться. Хорт шёл всю ночь по льду реки, которую слушал всю жизнь. У ворот топи он сделал ещё десять шагов и упал в снег.
Его внесли, отогрели и напоили горячим отваром. Милава долго слушала его грудь, потом отвела Креса в сторону и тихо сказала, что старик не проживёт и пяти дней.
В тот же день Хорт позвал Креса и велел всем остальным выйти. Старик лежал у огня, укрытый шкурами. Он дождался, пока кузнец сядет рядом, и только тогда заговорил.
«Я слышал твой горн, когда шёл по льду, – сказал Хорт. – За версту слышал. Хороший звук. У веси никогда такого не было». Он помолчал. «Я всю жизнь берёг род от волка, кузнец. Прятался, кланялся, платил. И ни разу не подумал, что можно иначе: сделать род таким сильным, чтобы волк сам его боялся. А ты подумал. Ты оказался мудрее меня».
«Ты сорок лет сохранял род, – сказал Крес. – Без железа, без стен. Одним словом и одним страхом. Не знаю, сумел бы я на твоём месте».
«Не льсти умирающему, – отмахнулся Хорт, хотя было видно, что слова Креса ему приятны. – Завтра позови всех. Я должен при людях сказать то, о чём молчал двадцать лет».
На второй день он попросил вынести его к горну, где горел огонь из родового уголька. К вечеру у горна собрались вся топь и весь род: беженцы из веси, старики, женщины и дети. Пришли все, кто год назад стоял на рассветном суде. Хорт сидел, выпрямившись, и держал посох. Голос его ослабел, но люди по-прежнему ловили каждое слово.
«Род, слушай моё последнее слово, – сказал Хорт. – Двадцать лет назад к нам пришёл кузнец с юга, вдовец с грудным сыном на руках. Кузнеца звали Ждан. Мы ели его хлеб, а после смерти оболгали его и постарались забыть само имя. Теперь запомните его: Ждан. Ждан. Ждан».
Сначала имя повторили старики: «Ждан». Потом женщины и дети. Через минуту его знали и повторяли все, кто стоял у горна.
Он перевёл дыхание. В тишине трещал горн.
«Кузнец Ждан не наводил мора и не гневил богов. Его оболгал Тороп за то, что Ждан отказался служить северу. А я поверил лжи, потому что она была мне удобна. Если бы я сказал правду, нам пришлось бы спорить с сильными. Я побоялся и своим словом подтвердил клевету. Это мой грех. Впишите Ждана в поминальный ряд рода, к дедам. И сыну его…»
Хорт повернул голову к Кресу, и рука его, сухая, как зимняя ветка, поднялась от посоха.
«Сыну Ждана я возвращаю то, что отнял. Ты не чужая кровь, Крес. Ты из нашего рода. Я виноват перед тобой, и все мы виноваты. Меня скоро не станет, а они пусть возмещают тебе зло добром. Прости меня, если сможешь. Если не сможешь, я не стану тебя винить. Об одном прошу: береги отцовский огонь».
«Огонь горит», – сказал Крес. Горло сжало, и больше он ничего не смог выговорить. Крес взял старика за руку и держал её, пока Хорт не закрыл глаза.
Хорт умер в ту же ночь, во сне. Тризну правили на снегу, на высоком берегу. Род и топь впервые встали в один круг. Жгли большой костёр, поминали кутьёй из последнего жита. Старая Гостёна вела поминальный плач и пела обо всей жизни волхва. После плача, как требовал обычай, молодые боролись и бегали наперегонки. Вьюн с Ормом обежали вокруг тына, да так и не решили, кто победил. Никто не счёл их смех неуважением к умершему: так правили тризну предки.
Когда тризна догорала, Крес остался у поминального костра один. Теперь он думал о двух умерших: о волхве, который вернул имя, и об отце, которому это имя принадлежало.
«Слышал, отец? – спросил он, глядя в огонь. – Трижды. При всех. Спи теперь. Огонь я не гашу, сам видишь».
Когда костёр догорел, со стороны реки донёсся длинный гулкий треск. Его ждали и боялись всю зиму.
Лёд пошёл трещинами. Ледоход начинался раньше срока.
Открыть в читалке