Условия соглашения записывали на бересте втроём: Крес, писарь ярла и Милава. Род хотел, чтобы от его имени говорил кто-то из своих, и выбрал травницу, которая всю осаду лечила людей с обеих сторон.
Соглашение получилось коротким. Дань на реке отменяли. Отныне жители топи сами назначали цену своему железу, ярл – своим товарам, а за верностью веса у ворот острожка следили обе стороны. Заложников отпускали домой: Твердята и его спутник вернулись через день, откормленные и злые от безделья. По реке разрешалось свободно ходить и вверх, и вниз. Осенью, перед ледоставом, ярл должен был прийти не с дружиной, а с товаром.
«Приходи с товаром, не с огнём», – сказал Крес.
Гуннвальд немного подумал и велел писарю занести эти слова в соглашение дословно. Торговцу они понравились.
Уже у сходней, закончив все расчёты, ярл задержался и посмотрел через реку на острожек и ряды ровных печных дымов. За год здесь успели отстроить больше, чем он ожидал.
«Отец учил меня не жалеть огня для непокорных, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – А я повезу ему железо. Пусть теперь учится торговать».
Крес понял, что ярл не шутит. Двадцать лет Гуннвальд доказывал отцу свою правоту чужими пожарами, а теперь впервые вёз домой другой ответ.
Напоследок Гуннвальд вынул из-за пазухи бронзовое клеймо Ари и положил его рядом с берестой. Это было то самое лекальное клеймо с птичьим крылом, которым метили борта лучших ладей севера.
«От мёртвого мастера пользы нет, – сказал ярл. – Этой зимой, на этой реке, я наконец это понял. Клеймо твоё, дочь Ари. Братьев твоих я освобождаю от клятвы: по весне они сами выберут, на чьей стороне служить. Строй для кого хочешь. Но первый заказ мой: две ладьи по цене, которую назначишь сама».
Йорунн бережно взяла клеймо обеими ладонями и ничего не сказала. Только стиснула пальцы и несколько раз глубоко вдохнула. Все, даже ярл, поняли, чего ей стоило сохранить спокойствие.
Первое взвешивание на новых весах превратилось почти в праздник. Крицы одну за другой клали на чашу, Вьюн выкликал вес на языке топи, Орм повторял по-северному, а писарь ярла делал зарубки. Мальчишки так старались не ошибиться друг перед другом, что ни разу не сбились. Гуннвальд долго следил за гирями.
«Хорошие весы у твоих ворот, кузнец, – сказал он наконец. – Дорого мне обошлись. Зато теперь я точно знаю, сколько железа покупаю».
Десять тяжело нагруженных ладей ушли вниз по большой воде. Гуннвальд увозил сорок пудов топьего железа, крицы и поковки, купленные по цене, которую назначили мастера. Его люди снова пели за вёслами. Кетиль стоял на носу последней ладьи и до самой излучины держал поднятую руку. Так на севере прощались с теми, с кем рассчитывали встретиться снова.
Орм остался. Он пришёл к Кресу с барабаном под мышкой и, насупившись, спросил, нужны ли на топи барабанщики.
«У нас каждый сам себе барабанщик, – ответил Крес. – Но человек, который умеет держать счёт, нам пригодится. Пойдёшь к Вьюну учиться грамоте?»
Орм согласился. К осени они с Вьюном уже ругались над бирками, как старые писцы. Каждый говорил на своём языке, но понимали они друг друга всё лучше.
На топи продолжали строиться. Всю весну и лето стучали топоры: род возвращался на пепелище и отстраивал весь заново. Теперь дома тянулись к острожку, и постепенно весь превращалась в посад. Через бывшую Гиблую топь между ними лежали гать и мост. Люди ходили по ним в обе стороны и больше не спрашивали, кто откуда пришёл. После ледохода все мостовые скобы перетянули, как велел Корень, а Вьюн сам просмолил быки. За работой он ворчал точь-в-точь как старик и не замечал этого.
У ворот, рядом с весами, поставили первый писаный закон городища: несколько строк на дубовой доске. Совравший на весах три дня возит воду для всего посада. Совравший на вече год не имеет на нём голоса. Поднявшего руку на безоружного изгоняют с топи навсегда. Доску читали вслух каждому новому поселенцу. Закон был коротким, понятным и одинаковым для сильных и слабых.
На высокой гриве поставили первый двухъярусный сруб с клетью и повалушей. Проходя мимо, Крес всякий раз замедлял шаг: дом был похож на тот, который он видел во сне. Только во сне он был каменным и уходил к небу, а этот сложили из дуба всего в два яруса. Крес больше не боялся просыпаться. То, что он видел во сне, теперь строилось наяву – медленнее и пока ещё из дерева.
Ладью спустили на воду в день летнего солнцеворота, ровно через год после той купальской ночи. Тысячную заклёпку при всех забил Вьюн. Он сам выковал её от начала до конца, а Крес даже не притронулся к молотку. Йорунн своей рукой поставила на штевне клеймо: птичье крыло, теперь принадлежавшее только ей. Ниже она выжгла имя, которое всю зиму хранила в тайне.
«Крило, – прочитал по складам Вьюн. – Это как?»
«Это слово одинаково звучит на языке её отца и на нашем, – сказал Крес. – Крыло. Она долго его подбирала».
В тот же вечер Крес снял со стены отцовский молот и протянул Вьюну. Перед ними гудел горн новой кузницы. Год назад этот огонь едва теплился угольком в берестяном коробе изгнанника.
«Держи, переписчик. У подмастерья должен быть свой молот. Так говорил мой отец. Ждан его звали. Запомни: Ждан».
«Я помню», – сказал Вьюн и взял молот обеими руками, почувствовав его тяжесть.
Осенью, когда хлеб убрали в ямы, Милава села шить длинный свадебный рушник с солнечными кругами по краям. Такие узоры на топи прежде не вышивали. Для кого рушник, она не говорила, но и не прятала работу. Люди у общего огня добродушно посмеивались и не задавали лишних вопросов: ответ и без того был всем понятен. Однажды Йорунн остановилась рядом, долго рассматривала солнечные круги и спросила: «А для чего у вас такое шьют?»
«Когда хлеб уже убран, – ответила Милава, не поднимая головы. – Дошью – узнаешь».
В ту же осень на топь пришёл гость с юга, усталый бродячий гусляр, приплывший на попутной лодке. У общего казана он ел кашу, разглядывал тын, мост, пристань с ладьёй и дымы над посадом. Наконец он задал вопрос, который теперь задавали все проезжие:
«А зовётся-то как ваш город, хозяева?»
Все, кто был у казана, посмотрели на Креса. Он помешал кашу, подумал и ответил так же, как отвечал уже целый год:
«Пока никак. Пусть сперва заслужит».
Гусляр покивал, доел кашу и к вечеру уже подбирал на гуслях песню о хромом кузнеце, болоте и цепи поперёк реки. Песня вышла не слишком складной и врала через слово. Зато её было легко запомнить, и вскоре она разошлась по всей реке.
Крес стоял над вечерней топью и вспоминал слова, услышанные на рассветном суде всего год назад: Лес не терпит гордых.
«Не терпит, – согласился он с покойным волхвом, глядя, как над Гиблой топью, над городом без имени, поднимаются к первым звёздам ровные тёплые дымы. – Гордых не терпит. А упрямых растит».
Далеко вниз по реке купцы уже передавали друг другу слухи о каменном городе на юге, у тёплого моря. Туда можно было добраться по этой самой реке, если построить достаточно крепкую ладью. А далеко на севере, за холодным морем, старый конунг слушал сына, вернувшегося без дани, и стучал пальцем по столу. Он ещё не решил, привёз ему сын одни убытки или открыл новый источник прибыли.
Река знала. Но река никому не говорит раньше времени.
Открыть в читалке