Всю ночь после ледохода обе стороны собирали своих. Жители топи завернули тела утонувших северян в рогожу и вернули их без всяких условий. Взамен получили двоих дозорных, взятых на дальней гриве. Раненых пленных Милава перевязывала в бане вместе со своими. Рыжий свистульщик, попавший в плен второй раз за год, помогал ей держать лубки и ворчал попеременно на двух языках. Люди с обоих берегов устали воевать и теперь помогали друг другу унести погибших и спасти раненых.
Утром Гуннвальд вышел на последний лёд один: без щита, с белой тряпкой на копьё. Он остановился на середине, где его могли услышать с обоих берегов, и стал ждать.
Крес вышел к нему. За спиной кузнеца, вдоль тына, стояли жители топи. Над ними поднимался дым горна, в котором Йорунн с ночи поддерживала огонь. Гуннвальд должен был видеть: работа в острожке не остановилась даже после битвы.
«Из-за тебя я потерял сезон, – сказал ярл без злости. – Двадцать человек, две ладьи и всё серебро, которое потратил за зиму. Скажи, кузнец, почему я не должен сжечь всё это, когда сойдёт лёд и подойдут ещё десять ладей?»
«Потому что ты уже посчитал, во что тебе это обойдётся, – ответил Крес. – Твои люди дважды тонули в моей топи, и оба раза мы вытаскивали их живыми. Спроси Кетиля или мальчишку-барабанщика. За твоей спиной полторы сотни человек, которые видели, что у кузнеца пленных кормят, а тонущих спасают. После этого они не захотят идти на приступ. Зато торговать согласятся».
«Кто ты такой, кузнец? – спросил Гуннвальд. Впервые за всю войну он спрашивал не ради выгоды, а потому что действительно хотел понять. – Колдун? Князь? Я видел вождей и жрецов. Ты не похож ни на тех, ни на других».
«Я тоже умею считать, – сказал Крес. – Ты считаешь, сколько можно взять с людей, пока страх заставляет их подчиняться. А я считаю, сколько можно заработать, если оставить их в живых. Мой расчёт выгоднее, ярл: твои купцы будут годами покупать здесь железо и привозить свой товар».
Гуннвальд молчал. Тогда Крес заговорил о Торопе. Этого разговора он ждал с осени.
«Посчитай ещё кое-что. Двадцать лет твою дань на этой реке записывает человек с двумя палочками. Одна для тебя, другая для него. Спроси у писаря, почему роды беднеют, а твоя казна не пополняется. Сверь зарубки, ярл. Ты ведь любишь честные весы».
Он поднял руку, и с ворот, из-под наметённого снега, вынесли и передали по льду короб: палочку старого гребца, счётные бирки, снятые Вьюном с дупла старой ивы, всё, до последней зарубки. Гуннвальд принял короб, открыл и долго изучал зарубки. Потом обернулся к своему берегу и произнёс одно негромкое слово, которое услышали все.
Когда за Торопом пришли, он уже складывал в мешки серебро, и своё, и украденное. Толмач выскользнул из шатра прежде, чем его успели схватить, выбежал из лагеря и бросился по последнему льду наискось к дальнему берегу. Мешки с серебром били его по спине.
Его никто не преследовал. Жители топи смотрели с тына, дружинники – со своего берега. Все ждали, выдержит ли лёд под беглецом.
Под Торопом с хрустом треснул лёд. Толмач лёг плашмя и пополз. Без груза он, возможно, добрался бы до берега, но мешков не бросил. Даже провалившись в полынью по горло, он пытался забросить серебро на кромку. Лёд крошился под тяжестью мешков, и вскоре Тороп ушёл под воду вместе с ними.
«Сам себе смерть выбрал», – сказала за спиной Креса старая Гостёна и сплюнула через плечо.
Кетиль всё-таки пошёл к полынье, надеясь вытащить Торопа. Когда он ступил на подломленный край, трещины разошлись во все стороны, и сотник в тяжёлой кольчуге начал погружаться в воду на глазах у людей с обоих берегов. Крес стоял ближе всех. Он лёг на лёд, подполз к полынье и протянул сотнику рукоять отцовского молота: «Держи! Снимай кольчугу, дурень, она тебя утянет!»
Кетиль посмотрел на молот. На кузнеца. На свой берег, где стояла дружина, и на тын, где стояла топь. Потом рванул ворот, ушёл под воду на два удара сердца, вынырнул уже без кольчуги и взялся за рукоять.
Крес тянул, лёд трещал. Тут кто-то лёг сзади и ухватил его за ноги, следом ещё один человек, и цепочка протянулась до берега. Первым подбежал Орм, мальчишка-барабанщик с той стороны реки. Следом лёг Сорока и крепко обхватил ноги Креса. Позже он только пожал плечами: «Ты обошёлся со мной по-человечески, хотя я этого не заслужил. Теперь мы в расчёте. Так мне спокойнее».
Когда сотника вытащили на прочный лёд, он долго лежал, глядя в серое небо и пытаясь отдышаться. Потом произнёс достаточно громко, чтобы его услышали на обоих берегах:
«Дважды. Я дважды тонул в этом болоте, и оба раза хромой кузнец меня вытаскивал». Он повернулся к своему берегу и крикнул привычным командным голосом: «Ярл! Третий раз я в эту воду не пойду и людей не поведу! Хочешь – иди сам!»
Дружинники Гуннвальда, стоявшие вдоль берега, один за другим опустили щиты к ногам. Они не бросали оружие и не сдавались, но ясно показывали, что больше не пойдут на приступ. Гуннвальд понял их без слов.
Он посмотрел на своих людей, потом на жителей топи и на короб с двумя палочками у себя под мышкой.
«Ряд, – сказал он Кресу через лёд. – Иди сюда, кузнец. Будем считать».
Открыть в читалке