Полиция ламп пришла уже на седьмом ударе городского колокола – гораздо быстрее обычного.
Обычно они не торопились: сначала приходил младший дознаватель, потом врач, а следом человек с папкой, который просил всех не мешать процедуре. Но в эту ночь верхнюю лестницу сразу залил белый свет переносных фонарей. Газ в полицейских лампах горел без копоти и тепла, зато освещал каждый угол, чтобы ни одна улика не осталась в тени.
Впереди шла Рона Вейр.
Мирен знал её по делам. Инспектор полиции ламп, двадцать девять лет, два выговора за самостоятельность, три закрытых дела, которые начальство предпочло бы оставить открытыми. Протоколы она читала снизу вверх, потому что ложь чаще прятали в последних строках. Рона не выглядела ни высокой, ни грозной, но говорила так спокойно, что оправдываться перед ней было особенно трудно.
Рона посмотрела на тело, на Брунна, на Тилю и на карточку в щипцах. На её пальце тускло светилось тонкое кольцо с ламповым стеклом: знак права видеть и свидетельствовать от имени полиции.
– Кто касался документа?
– Я, – сказал Мирен. – Только щипцами.
– Кто касался тела?
– Тело само зашевелилось.
Брунн хмыкнул. Рона не улыбнулась.
– Мирен Ост, вы задержаны по подозрению в фальсификации смерти, незаконном доступе к морговому уровню и возможной подделке свидетельства о собственном списании.
– Собственного?
Она взяла карточку, прочла дату и подняла глаза.
– Редкий случай. Обычно люди дожидаются смерти, прежде чем перестают платить налоги.
– Вы уже решили, что это сделал я?
– Пока я вижу только одного человека, чья подпись стоит на невозможном документе.
Обвинение звучало справедливо, и оттого Мирену было труднее его опровергнуть.
Его подняли в допросную Бюро. Тилю увели отдельно, но перед этим она успела показать Мирену зажатую в кулаке запасную печать. Значит, девочка не отдала улику полиции. Либо она была умнее, чем казалась, либо ещё безрассуднее.
Допросную освещали четыре лампы. Под каждой стояла своя чернильница. Чёрные чернила предназначались для фактов, синие – для сомнений, красные – для угроз государству, а зелёные – для случаев, когда правовой статус человека оставался неясным.
Рона поставила перед Миреном зелёную чернильницу.
– Начнём с простого. Вы живы?
– Пока разговариваю, стараюсь считать себя живым.
– Не остроумничайте.
– Это не остроумие. Это юридическая позиция.
Она положила на стол выписку из городского Реестра. В графе имени стоял Мирен Ост. В графе состояния: умерший. В графе причины: административное списание до подтверждения тела. В графе имущества: опечатать. В графе должности: освободить. В графе гражданских прав: приостановить.
Выписка была создана совсем недавно.
Мирен смотрел на выписку и чувствовал, как холодеет спина. Его пугала не смерть, а аккуратно оформленная процедура, которую уже привели в действие.
От ножа можно было увернуться, болезнь попытаться вылечить, пожар потушить, а врагу ответить ударом. Документ продолжал действовать, даже если человек, которого он лишал прав, кричал о несправедливости.
Так казнили его отца.
Не на площади, как рассказывали потом. Сначала его казнили на бумаге: отобрали лицензию писаря, право выступать свидетелем, место в списке живых ремесленников и возможность отвечать на обвинение. После этого отца вывели под колокол и привели приговор в исполнение.
Рона заметила, как он смотрит на выписку.
– Вы знали, что запись появится?
– Если бы знал, уехал бы из Ламберна вчера.
– Мёртвых из города не выпускают.
– Вот поэтому я и сказал: вчера.
Дверь открылась, и в комнату вошёл Отто Крей, начальник полиции ламп. Это был гладко выбритый мужчина с тяжёлым неподвижным лицом. Он не сел, словно боялся задержаться рядом с чужими неприятностями дольше необходимого.
– Инспектор Вейр, задержанный числится умершим. Его нельзя держать в общей камере.
– Он дышит.
– Дыхание не является основанием для пересмотра статуса.
Мирен тихо рассмеялся. Не потому, что было смешно. Потому что иначе пришлось бы ударить человека, а мёртвых, вероятно, штрафовали и за это.
Отто посмотрел на него с вежливым отвращением.
– До выяснения обстоятельств гражданин Ост помещается на склад вещественных доказательств.
Рона прищурилась.
– Вы хотите положить его на полку?
– Юридически он является предметом дела.
Мирен понял, что такой статус даёт ему неожиданное преимущество. Живого человека держали бы в камере, допрашивали и обыскивали. Вещественное доказательство достаточно было запереть, описать и оставить до утра.
Он позволил увести себя.
Склад вещественных доказательств находился между оружейной и архивом мелких преступлений. Его заперли в узкой клетке с коробками конфискованных амулетов, поддельных печатей, стеклянных глаз и одного свадебного ножа, который, судя по ярлыку, признали соучастником.
Через час Бюро стихло.
Через два часа медная труба в стене щёлкнула.
Через три часа из неё выпал цилиндр мёртвой почты, хотя трубы в этой комнате быть не должно было.
Мирен открыл его обломком стеклянного глаза. Внутри лежало письмо на дешёвой серой бумаге. Почерк был старый, резкий, с наклоном вправо. Такой почерк он видел в детстве на полях учебных форм, где отец учил его отличать ошибку от лжи.
Письмо начиналось без обращения.
«Если ты это читаешь, значит, город наконец нашёл пустую строку, которую я оставил».
Мирен закрыл глаза.
Отец был мёртв уже двенадцать лет.
Письмо было датировано днём после казни.
Открыть в читалке