Клерк в Мирене оказался сильнее страха: он дочитал письмо до конца.
Отец не просил прощения. Но ещё сильнее Мирена поразило то, что он не называл себя невиновным.
Отец признавался: «Я подделал протокол Первого Аудита. Не ради денег, власти или славы. Я удалил из него один приказ и оставил графу свидетеля пустой. Когда-нибудь город попытается вписать туда человека, который числится мёртвым, но всё равно защищает живых. Я надеялся, что этим человеком стану я. Если письмо досталось тебе, значит, я не успел».
Дальше шли указания: какой трубы мёртвой почты ещё нет на плане Бюро, какой замок на складе открывается сломанной печатью и какие дела нельзя читать человеку, дорожащему собственным голосом. Даже перед смертью отец искал лазейки в правилах и документах.
Последняя строка была короткой:
«Не стирай живого, даже если бумага требует пустоты».
В замке клетки щёлкнуло.
– Ты долго читаешь, – прошептала Тиля.
Она стояла по ту сторону решётки и держала двумя пальцами его запасную печать. Рядом сутулился мужчина в грязном пальто. По одним чертам он казался молодым, по другим – глубоким стариком.
– Это Марек Соль, – сказала Тиля. – Он знает трубы.
Марек поклонился всем телом, но глаза его смотрели в разные стороны.
– Я знал трубы, – поправил он. – Потом трубы узнали меня. Это не одно и то же.
– Вы аудитор?
– Был. Иногда ещё бываю. По вторникам, если нет дождя.
Мирен не хотел доверяться безумцу, но без Марека выбраться из запертого склада не мог.
Они выбрались через заднюю стену склада. Марек открыл люк, которого не было на плане, и повёл их в служебный ход между медными трубами. Там пахло ржавчиной, старым газом и сырой бумагой. Внутри труб что-то шуршало: письма проносились по ним так быстро, что казалось, будто стены шепчут.
– Куда мы идём? – спросил Мирен.
– Туда, где ещё не решили, кем тебя считать, – сказал Марек.
– Моё дело?
– В Ламберне на каждого человека заведено дело. Большинство годами лежит без движения. А твоё само себя не закроет.
Тиля легко пробиралась впереди. Дети из Нижних арок знали все проходы, щели и недостроенные стены города.
– Почему ты вернулась? – спросил Мирен.
– У меня твоя печать.
– Это причина уйти, а не возвращаться.
– Мне сказали: если ты умрёшь неправильно, меня тоже сотрут.
Вот теперь она была честна.
Они вышли в заброшенную сортировочную под Бюро. На полу лежали мешки писем, давно признанных недоставляемыми. Над ними висела доска с надписью: «Мёртвая почта. Не вскрывать без приказа».
Марек засмеялся хрипло, будто чужим голосом.
– Лучшее место в городе. Здесь все знают, что приказ не придёт.
Мирен разложил отцовское письмо на ящике. Чернила не выцвели, и это его насторожило. За двенадцать лет обычные чернила стали бы серыми, а эти оставались чёрными, словно письмо написали совсем недавно.
Внизу страницы, там, где раньше ничего не было, проступила новая фраза:
«Прочтение признано. Долг версии открыт».
Запястье Мирена пронзила боль. Он стиснул зубы, закатал рукав и увидел первую букву – чёрную и тонкую, как типографская засечка. Она проступила не на коже, а под ней, рядом с синей жилкой.
М.
– Это пройдёт? – спросила Тиля.
Марек сразу посерьёзнел.
– Нет. Если повезёт, продолжится красиво.
Мирен хотел расцарапать запястье, но остановился.
Он взял чистую карточку из ящика мёртвой почты. Поставил свою печать. Подписал не имя, а статус:
«Мирен Ост, умерший свидетель, временно действует в интересах собственного дела».
Буква под кожей остыла.
Где-то наверху, в Бюро, завыл сигнальный колокол: вещественное доказательство покинуло место хранения.
Марек улыбнулся.
– Архив говорит твоим голосом, клерк. Следи, чтобы он не начал думать твоей головой.
Из одной трубы выпал новый цилиндр. На этот раз бумага внутри была влажной и пахла моргом.
– Дом траура, – прочёл Мирен. – Срочное слушание последнего голоса. Тело без лица.
Значит, мертвец без лица сказал ещё не всё.
Открыть в читалке