Марек Соль нашёл их в переулке, которого утром ещё не было.
Он сидел на перевёрнутом ящике, укрытый сразу тремя пальто, хотя ночь была душной и пахла газом. На коленях у него лежала папка без названия. Лицо Марека стало почти цельным. Это было дурным знаком: когда из всех его версий останется только одна, Марек исчезнет окончательно.
– Вы опоздали, – сказал он.
– Куда? – спросила Тиля.
– Ко мне. Я всегда надеялся, что хоть кто-нибудь всё-таки ко мне опоздает.
Рона опустилась рядом на корточки. Она не узнавала Мирена, но Марека помнила. Или верила записи в тетради, которая велела ей его помнить.
– Что с вами?
– Меня осталось мало. Удобно, правда? Почти человек.
Марек открыл папку. Внутри лежал протокол казни отца Мирена, тот самый, с пустой графой «свидетель». Теперь Мирен понял: пустая графа позволяла вписать нового свидетеля даже после казни.
– Ваш отец не оставлял вам оправдания, – сказал Марек. – Он рассчитывал, что вы заполните графу и закончите начатое.
Голос архива в горле Мирена произнёс:
– Формулировка неточная.
Мирен ударил себя кулаком в грудь, чтобы сбить чужую ровность. Боль помогла.
– Говорите быстрее.
Марек кивнул Роне.
– Пусть она читает. Пока он слышит её, город не полностью управляет его голосом.
Рона взяла протокол. На миг её пальцы задержались на пустой графе.
– Свидетель отсутствует, – прочла она.
Чернила поползли.
– Свидетель отложен, – прочла она изменившуюся строку.
Марек улыбнулся.
– Вот слово, которое они спрятали. Отложен, а не отсутствует.
Под пустой графой проступили ещё три строки, такие тонкие, что обычный глаз принял бы их за царапины от переплётного ножа. Рона повернула лист к серой лампе. Под этим углом буквы на металле стали виднее.
– Читайте, – сказал Марек.
Рона прищурилась.
– Первое: не закрывать пустое поле званием.
Архивный голос в горле Мирена замолчал.
– Второе: не становиться единственным свидетелем.
Тиля тихо выругалась.
– Третье: если враг говорит правду, дать этой правде место, но не позволять врагу распоряжаться ею.
Марек кивнул.
– Ваш отец не был святым и не хотел, чтобы его таким считали. Он боялся, что однажды его преступление превратят в легенду и этой легендой оправдают новое исчезновение.
Мирен смотрел на строки и узнавал в них отца. Тот не просил о прощении и не оправдывался. Он лишь запретил превращать себя в героя, которым удобно оправдывать новые преступления.
– Он знал, что я приду? – спросил Мирен.
– Нет, – сказал Марек. – И это хорошо. Он писал для любого, кто окажется на вашем месте и не станет превращать его в героя.
Рона записала эти три правила в тетрадь. Серые чернила попытались заменить «враг говорит правду» на «враг полезен». Она зачеркнула замену.
– Разница есть, – сказала она.
Марек устало улыбнулся. Он слишком хорошо понимал эту разницу.
Он положил свою ладонь на пустую графу. Рука стала прозрачной по краям.
– Я был одним из младших аудиторов, которые потом исправляли последствия Первого Аудита. Я поверил, что свидетелей нельзя оставлять, иначе трещина снова откроется. Потом прожил сорок лет в трёх версиях себя и ни в одной не оказался прав.
Рона тихо спросила:
– Что нужно сделать?
– Пустая графа принимает только мёртвого, который выбирает живых, и живого, готового помнить мёртвого без оправданий. Одного свидетеля недостаточно. Нужны двое.
Мирен понял, почему отец не называл будущего свидетеля спасителем. Спаситель решал бы за людей, а свидетель должен был подтвердить их право решать за себя.
– Кто второй? – спросила Тиля.
Марек посмотрел на Рону.
– Она. Если к тому времени ещё будет помнить, зачем.
Рона не посмотрела на Мирена и продолжила читать протокол.
– Я не помню его лица.
– Важнее то, что он сделал, – сказал Марек. – Поступки помнят дольше, чем лица.
Он снял с шеи старую бирку аудитора. На ней менялись имена: Марек, Марк, М. Соль, неизвестный. Потом все имена погасли.
– Мне больше нечем платить.
– Не надо, – сказал Мирен.
Голос архива добавил:
– Жертва принята.
Марек рассмеялся.
– Вот видите. Город уже торопится.
Он вложил бирку в пустую графу. Бумага стала глубокой, как вода. Марек начал исчезать не телом, а отдельными версиями себя. Сначала пропал шутливый старик, потом молодой аудитор и бездомный пророк. Последней исчезла та его версия, которой хватило смелости признать свою ошибку.
– Не просите город вернуть отца, – сказал он Мирену. – Закончите дело, ради которого он нарушил закон.
Пустая графа впитала бирку.
В протоколе появилась новая строка:
«Будущий свидетель допускается к Полночной переписи. Цена: имя в поле».
Над Сенатом ударил колокол.
Один раз.
До Полночной переписи оставалась одна ночь.
Открыть в читалке