В приличных ресторанах бедность не подавали даже на собеседование.
«Юньтин» занимал весь первый этаж делового центра в городе А. Стеклянные двери в полтора человеческих роста, ковёр цвета мокрого песка, швейцар в белых перчатках, который открывал дверь ровно тем, у кого была причина в неё входить. Объявление о наборе висело с другой стороны здания, у служебного входа, и выглядело куда скромнее самого ресторана: лист бумаги, четыре кнопки, слово «требуются».
Ся Синхэ пришла за час до назначенного времени. За углом, у мусорных баков, она переобулась: кроссовки отправились в пакет, туфли – на ноги. Туфли были одни, и она берегла их для тех случаев, когда на неё смотрят.
К половине десятого у служебной двери собралось семь человек. Две девушки лет двадцати, обе с одинаково гладкими хвостами и одинаковой уверенностью в том, что уж их-то возьмут. Парень в белой рубашке, которую ему явно выгладила мать: стрелки на рукавах были проглажены так усердно, что блестели. Женщина с натруженными руками, в резиновых тапках, надетых на носки.
– Ты в зал или на мойку? – спросила женщина.
– Куда возьмут.
Женщина оглядела её сверху вниз, не скрываясь, как оглядывают рыбу на прилавке.
– В зал не возьмут, – сказала она без всякого зла. – В зал берут вон таких, с хвостами.
Из вентиляционной решётки над головой тянуло горячим маслом и чем-то сладким. Синхэ посчитала ещё раз: две тысячи четыреста в месяц, чаевые пополам со сменой, обед за счёт заведения. Обед за счёт заведения был в этом списке самой ценной строчкой.
Анкеты заполняли стоя, у стены. Ручка цеплялась за бумагу, и Синхэ писала печатными буквами, чтобы не пришлось переписывать. Возраст. Образование. Опыт работы за последние три года. В последней графе она поставила прочерк.
Менеджер зала вышел без пяти десять, собрал листки и пролистал их, как колоду карт. На её анкете он остановился.
– Двадцать пять, – прочитал он вслух.
Он поднял глаза, посмотрел на неё, потом снова опустил взгляд в бумагу, словно ждал, что цифра исправится сама.
– У нас в зал берут до тридцати, – сказал он.
– Мне двадцать пять.
– Я прочитал. – Он постучал колпачком ручки по прочерку. – У вас три года пропуска. Чем занимались?
– Болела.
– Вот видите.
Возражать было неловко. В стеклянной двери напротив стояло её отражение и полностью поддерживало версию менеджера: сухие волосы, собранные в узел, тени под глазами, шея, на которой стали видны сухожилия, выцветшее платье, застиранное до цвета пыли. Болезнь и три года нищеты умели обращаться со временем вольно.
– Возьмите на мойку, – сказала Синхэ. – Мойщицу возраст не портит.
– На мойку у нас очередь из своих.
Он вернул ей анкету, уже не глядя, и повернулся к девушкам с хвостами:
– Вы двое останьтесь. Остальным спасибо.
Синхэ сложила лист вчетверо и убрала в карман.
Она уже поворачивалась к выходу из переулка, когда у главного подъезда мягко, как большое животное, остановился чёрный «Майбах».
Швейцар оказался у дверцы раньше, чем машина замерла окончательно. Из неё вышел Си Мубай – в тёмном пальто без единой складки, с той спокойной медлительностью, которая бывает у людей, никогда не опаздывающих, потому что без них не начинают. Наследник одной из самых влиятельных семей города. Три года назад – её муж.
Следом, придерживая его под руку, вышла женщина в белом пальто. Она увидела Синхэ первой.
– Синхэ? – Женщина остановилась и всплеснула руками так, чтобы обернулись и те немногие, кто ещё не обернулся. – Не может быть. Это ведь ты.
Взгляд прошёлся сверху вниз: волосы, платье, туфли, пакет с кроссовками. Задержался на пакете чуть дольше необходимого.
– Ты здесь… работаешь?
– Собеседование, – ответила Синхэ.
– Собеседование! – Женщина повернулась к менеджеру и заговорила громче, тем особенным добрым голосом, каким объявляют на весь двор о чужой беде. – Возьмите её, пожалуйста. Она очень старается, правда. Ей это нужно.
Менеджер посмотрел на белое пальто, потом на застиранное платье и не нашёлся с ответом.
– Ты, наверное, не обедала? – продолжала женщина. – Пусть на кухне что-нибудь завернут. Тут не стесняются, тут все свои.
– Спасибо, – сказала Синхэ. – Я не голодна.
Жалость приходилось принимать молча, как принимают сдачу, которую нельзя не взять. Некоторые женщины появляются в нужную минуту. Эта предпочитала появляться в чужую неудачную и улыбалась с таким сочувствием, что остановить её можно было только уходом.
Мубай наконец посмотрел на бывшую жену. Его спокойное лицо изменилось лишь на миг – так меняется вода, когда что-то падает в неё далеко от берега. Три года назад он отпустил из своего дома молчаливую молодую женщину. Сейчас перед ним стояла измученная незнакомка с полиэтиленовым пакетом в руке.
– Синхэ, – сказал он.
Это не было вопросом.
– Здравствуй.
Он посмотрел на её руки. Ногти острижены коротко и неровно, костяшки красные от холодной воды.
– Если тебе нужно…
– Мне пора на автобус.
Она не стала ничего объяснять. Объяснения редко помогают человеку, который не задавал вопросов вовремя.
Женщина в белом мягко потянула Мубая за рукав, швейцар распахнул дверь, и стеклянная створка отрезала обоих вместе с тёплым воздухом и запахом еды. Мубай обернулся уже изнутри, но смотреть было не на кого: Синхэ шла к остановке.
Менеджер зала за эти полминуты успел пересмотреть кадровую политику ресторана.
– Госпожа, – сказал он ей в спину, – ваша анкета…
– Вы её уже прочитали.
На остановке Синхэ пересчитала мелочь: двадцать три юаня бумажками и горсть монет. Автобус пришёл минут через десять, сесть было некуда, и она встала у поручня, лицом к окну, за которым проплывал квартал с витринами в два человеческих роста. В стекле её отражение ехало вместе с ней и выглядело ровно на свой возраст плюс три года.
На стеклянные двери она не обернулась ни разу.
В кармане лежала сложенная вчетверо анкета. Бумага была плотная, дорогая, чистая с одной стороны. Выбрасывать такую Синхэ давно отучилась.
Открыть в читалке