Утром Гранада передала ключи.
Внутри стен не звучала победная музыка, но и горе не было единственным чувством. Люди перевязывали вещи, закрывали лавки и готовились к новой власти. Дети не отходили от матерей. Мужчины растерянно стояли у домов, а женщины уже снова думали о хлебе: вода наконец перестала занимать все мысли.
У ворот люди смотрели не на небо, а на кувшины. Судьбу города осмыслить было трудно, а с водой всё было ясно: кувшин либо полон, либо пуст; ребёнок либо пьёт, либо ждёт.
Юсуфа не казнили у фонтана.
Боабдиль велел держать его под стражей до суда воды и суда новой власти. Это было меньше, чем хотела толпа, и больше, чем Юсуф ждал. Марвана увели отдельно. Гонсало лишился права распоряжаться городскими водами до королевского разбора: слишком много свидетелей подтвердили, что он собирался затопить северный ров вместе с людьми.
Никто не назвал это справедливостью. Слишком рано. Но впервые наказание не началось с жажды, и это уже было новым правилом.
Халида вынесли к утреннему свету.
Он не увидел Гранаду, но услышал её: колёса, шаги, плач, воду в чашах и сухой кашель, который уже не был приговором.
«Она падает?» – спросил он.
Зулайха стояла рядом.
«Да».
«И течёт?»
«Да».
«Значит, не вся».
Иньиго шёл с ними к горному сабилю за городской стеной. На нём не было цепи, но след железа оставался на коже. Некоторые гранадцы отворачивались от него, а кастильцы смотрели как на предателя. Он всё равно продолжал идти.
У поворота он тихо сказал Зулайхе:
«Мать не дожила до этой воды два года. Отец говорил, что ей не хватило сил. Теперь я думаю, ей не хватило Гранады».
Зулайха не стала его утешать. Она лишь положила ладонь на край чаши, которую несла. Иньиго понял: у сабиля они вспомнят и Амину.
На полдороге к нему подошёл один из кастильских землекопов, тот самый, который на посольском разборе поднимал руку рядом с треснувшим колом.
«Я видел яму, – сказал он. – Её вычистили ночью».
Иньиго остановился.
«Почему не сказал?»
Землекоп посмотрел на королевские знамена.
«Потому что у меня тоже дети».
Иньиго не простил его, но кивнул. В то утро многие решались сказать правду слишком поздно, однако их показания всё равно были нужны.
У стены бедного сабиля дети заново рисовали синюю птицу. Рафик руководил ими так серьёзно, что Нура сказала:
«Мастер, у тебя клюв кривой».
Рафик ответил:
«Зато вода ровная».
Элиаз смеялся впервые за много дней. Фатима держала за руки своих детей и не просила у Зулайхи прощения. Вместо этого она привела к сабилю ещё двух больных из соседнего двора.
Нура проверяла очередь и ругалась на всех одинаково: на гранадцев – за толчки, на кастильцев – за гордую осанку, на детей – за попытки сунуть пальцы в струю.
«Вода не игрушка», – сказала она.
Рафик, рисуя птицу, ответил:
«Но она теперь играет на нашей стороне».
«Вода ни на чьей стороне, мастер».
Он покраснел от этого слова и нарисовал крыло шире.
У края очереди стояла женщина с ребёнком на руках. Зулайха не знала её имени. Малыш был жив и сердито плакал от жажды. Зулайха пропустила мать вперёд и сама подала ей чашу.
Горный сабиль открыли для тех, кто уходил, и для тех, кто оставался.
Халид объяснил, что сабиль питает старый выход северной ветки, которую давно считали пустой. Когда малые стоки сняли давление с рва, по этой ветке снова пошла вода.
Первым к чаше подвели мальчика из северного обоза, которого мог унести поток, если бы Зулайха открыла воду в сторону рва. Он был кастильцем или арагонцем, но прежде всего – ребёнком, у которого от жажды тряслись губы.
Зулайха подала ему чашу.
Он пил двумя руками.
За ним пили женщины из Гранады. Потом раненый страж. Потом старый землекоп, который вчера боялся поднять глаза на треснувший кол. Потом девочка из хаммама, уже без горячки.
Гранадцы и кастильцы стояли в одной очереди, и никому не приходилось просить воду как милость победителя.
«Как называется этот ход?» – спросил Иньиго.
Зулайха посмотрела на горы.
Над городом спокойно белели снежные вершины Сьерра-Невады.
«Пока никак».
Он ждал.
Она взяла пустую чашу и поставила её на край сабиля.
«Значит, назовём его позже, когда поймём, за что должны отвечать».
Иньиго кивнул.
Халид, сидевший у стены, поднял голову.
«Не называйте его Последним».
Зулайха повернулась.
«Почему?»
«Потому что воду, которую называют последней, слишком легко превратить в оружие. Назовите этот источник первым для тех, кто придёт после».
Иньиго посмотрел на Зулайху.
«Первый Источник?»
Она покачала головой.
«Нет. Так будет казаться, будто он принадлежит нам первым».
Халид тихо засмеялся.
«Тогда пусть дети спорят. У них меньше гордости и больше будущего».
Иньиго наклонился к детям и напел им только первую строку Амины, мягкую, без упора и ключа:
«Снеговая вода спит под белым камнем».
Дети тут же начали спорить, где у птицы должен быть снег и можно ли рисовать воду выше крыла. Четвёртую строку он им не спел. Детям он оставлял память о матери, а не ключ.
Рафик услышал и сразу сказал детям:
«Пишите птицу выше».
Дети засмеялись.
За их спинами Гранада переходила под новую власть. Впереди были страх, перемены, чужие законы, горные дороги Альпухарры и асекии, которых не было ни на кастильских планах, ни в дворцовых записях.
Но под камнем продолжала течь вода, и теперь за неё отвечали не один хранитель и не один завоеватель, а все, кто стоял у общей чаши.
Открыть в читалке