Халид попросил не начинать с обвинений.
«Сначала назовите тех, от кого прятали чаши».
Двор ждал имён Юсуфа, Гонсало и Марвана. Вместо них Халид назвал детей у сабиля, больных в хаммаме, раненых с обеих сторон, женщин у Дарро, мальчиков в северном рву, пленных, поваров и возчиков – всех, кого собирались утопить ради лучших условий сдачи.
Во дворе были люди, готовые говорить за каждого из названных: Рафик – за Самира, Элиаз – за больных, Нура – за женщин хаммама, Иньиго – за мальчиков у рва. Фатима отвечала за детей, ради которых едва не выбрала чужую смерть, а Зулайха – за отца, отказавшегося купить доброе имя ценой чужих жизней.
Юсуф заговорил в свою защиту.
«Без жёсткости город погиб бы при штурме. Вы думаете, короли войдут мирно, если мы будем сопротивляться до последнего? Я удерживал воду, чтобы город сдался до того, как начнётся пожар».
Зулайха не стала отрицать.
«Ты боялся резни, – сказала она. – И решил медленно мучить город жаждой, прикрываясь печатями».
Юсуф дёрнулся.
Боабдиль закрыл глаза.
Гонсало сказал:
«Город, который сдаётся от жажды, легче кормить».
«Легче держать в повиновении», – ответил Иньиго.
Отец посмотрел на него с ненавистью.
«Ты мой сын».
Иньиго поднял правое запястье. Метка поворота воды была видна всем.
«Ты обращался со мной как со своей вещью. Мать научила меня помнить. Теперь я сам решу, кем быть».
Он подошёл к медной чаше водного договора, которую принесли к фонтану как улику против дома Маири. Чаша оставалась сухой с первого дня договора. Зулайха подставила её под тонкую струю.
Вода наполнила её не сразу.
Все ждали.
Когда чаша наполнилась, Зулайха не дала её ни Иньиго, ни Боабдилю, ни Юсуфу.
Она отнесла её к краю толпы, где стоял мальчик из кастильского обоза, через которого Иньиго отправил знак и чьей жизнью едва не рискнул.
Мальчик смотрел на чашу так, как голодный смотрит на хлеб, который ещё не смеет взять.
«Пей», – сказала Зулайха.
Он выпил.
Этот поступок стал первым условием сдачи, произнесённым без бумаги.
Боабдиль понял это раньше послов. Исабель и Фернандо были далеко, но их люди видели: ещё до передачи городских ключей воду дали ребёнку из кастильского обоза.
Писарь королевских людей шагнул вперёд.
«Условия сдачи пишутся не у фонтана».
Халид повернул к нему слепое лицо.
«Зато условия жажды всегда пишутся там, где стоит чаша».
Посол хотел возразить, но увидел пустую чашу в руках мальчика и промолчал.
Зулайха повернулась к эмиру.
«До прихода королевских людей сабили открываются кварталам и больным. Мастера воды остаются при чашах как свидетели. Никого не казнят за воду без разбора у фонтана. Ни гранадца. Ни кастильца. Ни пленного».
Она не повысила голос, но её услышали во всём дворе.
«Воду нельзя судить мечом».
Фатима добавила, не глядя на Зулайху:
«И дети домов, которые уходят, получают воду перед дорогой. Даже если их отцы вчера требовали чужой смерти».
Халид сказал:
«И дети виновных домов не наследуют жажду. Вода не судит ребёнка за отца».
Марван вскинул голову: это условие защищало и его семью. Толпа не полюбила его, и Рафик не простил. Но мать, сёстры и племянники Марвана не посылали голубей и не гасили фонари.
Нура сказала:
«Больные идут через хаммам. Не через толпу».
Элиаз поднял лекарскую сумку.
«И я записываю имена тех, кто не дошёл, чтобы потом никто не сказал, что их не было».
Юсуф слабо усмехнулся.
«Ты теперь ставишь условия без печати?»
Боабдиль посмотрел на фонтан.
«Она доказала своё право перед всеми раньше, чем я успел его признать».
Юсуф вдруг поднял глаза на писцов.
«Если считать будете вы, считайте всё, – сказал он. – Восточного альхиба хватит до весны, если соблюдать очередь. Садовый запас иссякнет через девять дней, если пустить туда солдат с кувшинами. Нижний ход надо очистить до третьего рассвета, иначе известь вернётся в чаши».
Никто не поблагодарил его.
Юсуф и не ждал благодарности. Даже проиграв, он продолжал считать воду. Но теперь его сведения запишут и проверят другие.
Старший мастер, который год назад промолчал при ложном разборе Халида, вышел к чаше и снял с пояса деревянную дощечку суда. Руки у него дрожали не только от старости.
«Запись против Халида аль-Маири недействительна, – сказал он. – Абу Салим подписал её под угрозой. Марван признался в подмене извести. Юсуф признал, что тайно держал мастера живым. С дома Халида снимается обвинение».
Боабдиль открыл глаза. «Так и запишите. До передачи ключей и после неё. Имя Халида возвращается к воде».
Гонсало попытался уйти, но Иньиго сказал:
«Останься свидетелем, отец. Ты всегда любил доказательства, которые можно проверить».
Гонсало остановился.
Зулайха подошла к Иньиго. Нож и цепь остались позади, а медная чаша наконец была полна водой.
«Я не могу вернуть тебе доброе имя», – сказала она.
«Я не прошу».
«И не могу оставить тебя пленником».
«Я уже не пленник».
Она протянула ему чашу. Он коснулся её края, но не пил.
«Свидетели?» – спросил он.
Нура сказала:
«Слишком много».
Халид улыбнулся в сторону воды.
Иньиго выпил после мальчика из обоза, больной девочки из хаммама и Рафика. Медная чаша водного договора стала общей клятвой: никто из них не будет распоряжаться водой в одиночку.
Зулайха выпила последней.
Вода была холодной, чуть мутной, с лёгким привкусом камня. Обычная городская вода, которую ещё предстояло очищать и справедливо распределять.
Ворота ещё не открыли.
Но город впервые за много дней слышал воду ночью.
Открыть в читалке