После пира люди расходились долго. У дверей толкались слуги с кувшинами, пьяные родичи искали перчатки, мальчики спорили, кто первым коснётся меча Рагнеда, пока тот не заметит. Воины обсуждали весеннюю воду, хвалили киль нового корабля и делали вид, что Стейнар уже ушёл.
Он и ушёл.
Но не к своему месту на полатях.
Он пошёл за ворота кухни, туда, где глина у стены потемнела от помоев, а снег протаял до грязи. Там сидели люди, которых в зале кормили после всех остальных: старые женщины, мальчишки без отцов, люди с покалеченными руками, чужаки, взятые за долги, и прочие жители двора, которых старались не замечать.
Стейнар сел на перевёрнутое ведро и поставил чашу на колени.
Никто не подошёл сразу.
Позор помогал: к Стейнару подходили лишь после того, как убеждались, что никто из знатных не подслушивает.
Первой подошла Модра.
Она была не такой старой, как притворялась. Спина гнулась больше от привычки, чем от лет, а глаза под серым платком видели слишком много. В молодости Модра, говорили, знала травы, кости и слова, от которых коровы телились легче. Потом её стали звать только тогда, когда ребёнку уже было поздно помогать или когда для раненого не хотели нанимать хорошего лекаря.
– Тебе дали чашу, – сказала Модра.
– Я заметил.
– Не всякий замечает дар, когда его бьют по лицу.
Стейнар провёл пальцем по внутреннему ободу. Зарубки под ногтем были сухими и шероховатыми.
– Это не дар.
– Нет, – согласилась Модра. – Это счёт.
Она опустилась рядом без спроса. От её одежды пахло дымом, кислым молоком и сушёной травой. Модра взяла чашу только после того, как Стейнар сам отпустил её.
– Кто вёл этот счёт?
– Те, кто не мог вырезать его на собственной коже, – сказала Модра. – Кожа горит. Кость находят. Камень забирает хозяин двора. А чаша ходит из рук в руки. Её считают позором, поэтому никто не спрашивает, что на ней вырезано.
Стейнар посмотрел на двери зала. Там Рагнед смеялся с людьми отца. Старшему брату никогда не приходилось прислушиваться к шёпоту у чёрного входа.
– Что означают зарубки?
Модра повернула чашу так, чтобы огонь из кухни коснулся края.
– Вот эта: женщина из рыбьей избы кормила людей Хроальда, когда их зажало снегом. Её сына потом взяли гребцом без доли. Во время драки он упал за борт, и никто за ним не вернулся. Вот эта: кузнец дал железо для первого меча Рагнеда, а когда умер, его дочь продали за несуществующий долг. Вот эта: безродный гребец вынес твоего деда из воды. В песне он стал волной.
Стейнар молчал.
Каждая зарубка была меньше ногтя. За каждой стоял человек, которому не досталось строки.
– Зачем ты говоришь мне?
Модра усмехнулась без радости.
– Потому что тебе подали её пустой. Полной чашей люди только хвастаются, а пустую начинают рассматривать.
Из тени у дверей кухни на них смотрела девочка. Тощая, в чужом рукаве до пальцев, с белой полосой старого шрама на подбородке. Когда Стейнар повернул голову, она слишком поздно спрятала руку за спину. В пальцах блеснул кусочек сушёного сыра.
– Эска, – сказала Модра. – Верни.
Девочка насупилась.
– Он не ел.
– Он сын ярла.
– Сын ярла ест в зале.
Стейнар протянул ладонь. Эска положила сыр ему в руку, но смотрела так, будто ожидала удара. Он разломил кусок пополам, одну половину вернул ей, вторую съел сам.
Эска моргнула.
Модра ничего не сказала, но Стейнар увидел, как её пальцы чуть крепче сжали чашу.
– Самая глубокая зарубка, – сказал он.
Модра перестала улыбаться.
– Не трогай её.
– Значит, с неё и начнём.
Она долго смотрела на него, пытаясь понять, глуп ли он на самом деле или только хорошо притворяется.
Потом ткнула сухим пальцем в тёмный след на внутреннем дне.
– Борри Клин. Корабельный мастер. Когда-то он делал кили, которые хорошо держались в западных водах. Потом рука перестала слушаться, язык стал злым, а Бранд решил, что о мастере, который больше не может ровно держать топор, незачем петь.
– Где он?
– У старого берега. Там, где чинят то, что богатые не хотят видеть.
Стейнар поднялся.
– Ты пойдёшь?
Модра вернула ему чашу.
– Нет. Если я пойду с тобой, люди решат, что я верю в тебя.
– А ты?
– Я верю в зарубки, – сказала Модра. – Люди чаще врут.
У ворот кухни Сайва стояла в тени, где свет очага не доставал до лица. Она слышала последние слова. Стейнар понял это по тому, как она не стала делать вид, что пришла случайно.
– Борри плюнет тебе под ноги, – сказала Сайва.
– Это уже больше, чем мне налили в зале.
Она хотела улыбнуться, но сдержалась.
– Осторожнее, Пустой Кубок. Иногда пустая чаша опаснее полной.
Он поклонился ей нарочито лениво, с глуповатой улыбкой, чтобы любой наблюдатель решил: он ничего не понял.
Сайва прищурилась.
Открыть в читалке