Бранд позвал Стейнара к огню для разговора без свидетелей, но остальные всё равно оставались неподалёку.
Сайва стояла за торфяной стеной и делала вид, будто проверяет струны. Эска сидела у Неры, притворяясь спящей. Фарин точил рыбий крючок так медленно, что явно прислушивался к разговору.
Бранд сел напротив Стейнара и положил чашу между ними.
– Ты думаешь, я украл её.
– Я думаю, ты рад, что она оказалась у тебя.
– Это ближе к правде.
Старый скальд подбросил в огонь сухой кусок торфа. Дым пах мокрой землёй и солью.
– Ты хороший враг, Стейнар. Лучше, чем думает Рагнед. Он хочет, чтобы ты вышел с мечом, потому что тогда всё станет просто. А я хочу, чтобы ты понял, почему проиграешь, даже если не выйдешь.
Стейнар молчал.
Бранд ждал.
– Человеческая память коротка, – сказал Бранд. – И не потому, что я жесток. Песню повторяют у огня дети, пьяные воины, вдовы, гребцы, старики с плохим слухом. Если вложить в неё каждое имя, она развалится. Если одинаково подробно рассказывать каждую правду, ни одной не запомнят.
– Удобная мысль для того, кто держит нож.
Бранд не обиделся.
– Да. И тяжёлая для того, кто понимает, что нож нужен. Я видел роды, где помнили всех. Там у каждого клочка земли было двадцать мёртвых хозяев. Каждый пир заканчивался спором. Каждый ребёнок рождался с долгом отомстить за человека, которого никогда не видел. Память без отбора тоже убивает.
Стейнар не хотел признавать силу этих слов, но в них была своя правда.
Старый лад пережил голод, кровопролитие, дурные зимы, распад дворов и сыновей, которые забывали отцов ещё до весны. Он сохранял роды именно потому, что позволял помнить лишь немногих. Это было жестоко, но до сих пор работало.
– Ты называешь лишними людей, – сказал Стейнар.
– Я говорю о лишней тяжести. Если никого не выбирать, получится не справедливость, а шум. Ты хочешь песнь, в которую войдут все. Хорошо. Кто будет повторять её через три зимы? Эска? Она вырастет и забудет половину имён. Фарин? Его дети выберут собственные долги. Сайва? У неё красивый гнев, но гнев плохо хранит порядок.
Стейнар посмотрел на чашу.
– А твой порядок хорошо хранит пустые места.
Бранд провёл большим пальцем по ободу.
– Пустое место иногда спасает тех, кто остался. Ты думаешь об Асмунде?
При имени Асмунда Стейнар напрягся, но заставил себя не шевелиться.
Бранд продолжил мягко:
– Я оставил его в песне, хотя мог этого не делать. Мальчиков, погибших у края строя, много. Но Асмунд держал щит, пока другие бежали. Его имя учит юных не бросать строй.
– А чему твоя песнь учит людей, которых спасли из амбара, но не упомянули ни словом?
– Жить. Иногда живым не стоит требовать от песни слишком многого.
Стейнар впервые понял, что Бранд умалчивал о людях не из одной злобы. Это было хуже: скальд верил, что, отбрасывая одни имена, делает оставшуюся песню яснее и сильнее.
– Завтра я не буду лгать, – сказал Бранд. – Я скажу, что ты дошёл. Скажу, что кормил людей. Скажу, что вы пережили зиму на Седой Земле. Но первое право останется у рода, потому что без рода твой путь не имел бы имени.
– А если на западе уже есть свои имена?
Рука Бранда замерла на чаше всего на мгновение.
Стейнар заметил. Эска бы гордилась.
– Ты о дереве, – сказал Бранд.
– О людях, которые вырезали на нём знаки раньше нас.
– Ни ты, ни я не знаем, люди ли это. Знак не равен имени.
– А песня равна правде?
Бранд поднял глаза.
В них не было гнева. Стейнар увидел тревогу: Бранд хотел, чтобы прошлое оставалось достаточно простым для одной песни.
– Не показывай завтра западное дерево. Если принесёшь его на спор, то разрушишь не притязания Рагнеда, а историю о первом северном поселении. Людям нужно начало, Стейнар, даже если для всего мира оно не первое.
Бранд встал.
– На утреннем споре я назову Рагнеда в песне о Седой Земле. После этого все станут повторять мою версию. Подумай, хочешь ли ты остаться братом, который спорил, или братом, который снова бежал.
Он ушёл к шатрам.
Чаша осталась у Бранда, а Стейнар чувствовал на поясе лишь пустую обрезанную петлю.
Открыть в читалке