В ночь перед тингом Стейнар пришёл к воде не ради разговора.
Он пришёл потребовать, чтобы с Фарина и Эски хотя бы до утра сняли верёвки. После рассказа о чаше даже люди Рагнеда понимали: если пленников не освободить, всем станет ясно, что ими движет не право, а страх.
Он думал, что будет один, но Рагнед пришёл без копья. Возможно, это был знак доверия, а возможно, старший брат просто хотел показать, что не боится безоружного разговора.
Они стояли рядом и смотрели, как вода бьёт в чёрные камни.
– Отец послал тебя вернуть чашу, – сказал Стейнар.
Рагнед усмехнулся.
– Отец послал меня вернуть тебя. Чашу тоже, но сначала тебя.
Это было хуже.
Стейнар молчал.
Рагнед потёр большим пальцем край пояса, где обычно висел нож.
– Перед отплытием он открыл старый сундук, думая, что я не вижу. Держал твою чашу и тёр ногтем грязную черту у края. Потом сказал: если Пустой Кубок выживет, привези его обратно вместе с этой вещью. Если не выживет, пусть Бранд споёт так, чтобы род не выглядел глупо.
– Он знал?
– Он что-то знал. Или боялся. С Хроальдом это часто одно и то же.
Рагнед сказал это без сыновней нежности.
Впервые Стейнар увидел ревность старшего брата.
– Ты хочешь подчинить меня не только ради земли, – сказал Стейнар.
Рагнед посмотрел на воду.
– Если ты вернёшься сам, отец скажет, что так и хотел. Если я привезу тебя связанным, он хотя бы увидит, что я умею удержать то, что он доверил не мне.
– А если я не вернусь?
– Тогда я возьму землю. Это проще.
Тинг собрали там, где всю зиму стоял общий огонь.
Не на ровном высоком месте, как сделал бы Рагнед, и не у кораблей, как хотел Бранд. Люди собрались у очага, где Нера делила еду, Сайва по вечерам называла имена, а Эска сушила одежду. Именно здесь Стейнар понял, как быстро власть оказывается у того, кто распределяет пищу.
Камни поставили кругом.
С Фарина сняли верёвки, а Эску отпустили. После слов Модры даже люди Рагнеда стыдились смотреть на пленников. Рагнед хотел возразить, но Бранд остановил его взглядом.
Модра ударила осколком чаши по камню.
– Пусть все знают, что мы сейчас решаем. Если люди примут песнь Бранда, Рагнед будет определять, чьи доли считать настоящими, кого вернуть под власть рода и кому позволить говорить у огня. На Зеленый Берег он пойдёт как хозяин. Если же запомнят песнь Сайвы, каждый названный здесь сможет сам рассказать о своём труде, и никто не посмеет объявить его добычей.
Скарди, гребец с обмороженным ухом, пробормотал:
– Значит, мы спорим не о красивых словах.
Нера ответила:
– За красивыми словами часто прячут угрозу.
Перед тем как Бранд поднялся, Сайва шагнула к осколку чаши.
– Ты держал краденое и называл это памятью.
Люди Рагнеда зашевелились. Тури, человек с кривым большим пальцем, стоявший за Кетилем, опустил глаза.
Бранд не отвёл взгляд.
– Да. Чаша пришла ко мне через грязные руки. Я не стану петь, будто всё было честно. Но кража не отменяет зарубок. Назови и её, если твоя широкая песнь это выдержит.
Бранд встал первым. Стейнар ненавидел его мастерство, но не мог его отрицать.
Скальд начал тихо, но все повернулись к нему. Старую песнь он повёл так уверенно и чисто, что даже Сайва стиснула оборванные струны. Нельзя было отрицать силу этих строк: по ним дети узнавали, где их дом, а старики перед смертью слышали имена предков.
Люди Рагнеда слушали с искренним облегчением: с детства им внушали, что без такого голоса мир распадётся. На рукаве молодого щитоносца с первого корабля ещё оставалась зерновая пыль. Он смотрел на Бранда с благодарностью: в старой песне даже мешок, принесённый к стоянке Стейнара, становился службой роду. Седой рулевой со второго корабля шевелил губами, заранее зная следующую строку. Даже Кетиль выпрямился, надеясь, что слово скальда снова оправдает его сделки.
Сначала они кивали не из злобы, а из облегчения.
Бранд спел, что Хроальд дал чашу.
Это была правда.
Спел, что Рагнед дал кровь рода и корабли.
Это тоже была правда.
Спел, что Стейнар ушёл от щитового круга, а Асмунд пал у края. И это было правдой.
Спел, что безродные шли за Стейнаром, ели под его защитой, зимовали у его стены и спорили под его именем.
Почти правда.
Молодой щитоносец с зерновой пылью на рукаве посмотрел на торфяные стены и, похоже, впервые задумался, чьи руки сложили камни. Седой рулевой опустил глаза на свои ладони. Они были такими же, как у Фарина: распухшими, порезанными, с солью в трещинах. Кетиль попытался улыбнуться шире, но улыбка быстро погасла.
В этом и заключалась главная опасность: Бранд почти не лгал. Явную ложь люди бы отвергли, но большинство названных им фактов были правдой. Скальд лишь убирал людей и причины, без которых смысл событий полностью менялся.
В его песне не было дыма амбара.
Не было детей, которых Стейнар вынес из огня.
Не было безымянного гребца под нижней лавкой.
Не было руки Эски на чужой резьбе.
Не было правды о том, что Асмунд погиб, защищая людей, которым Бранд потом отказал в месте в песне.
Не было и Скарди, который спорил, боялся и всё же держал стену, когда зимой пришлось по-новому делить еду. Ингви, Лагга и Харек тоже исчезли: от них осталась лишь безымянная лодка, которую объявили бы пропавшей, если бы Стейнар продолжил слушать красивый спор. Не было даже людей Рагнеда, привёзших зерно и вдруг понявших, что в песне они станут всего лишь безымянными руками старшего сына.
Когда Бранд закончил, берег молчал.
Рагнед улыбался уже не весело, а жадно: он видел, как люди снова склоняются на его сторону.
Стейнар мог ответить речью о себе.
Он мог сказать: я спас, я вёл, я нашёл, я отказался.
Все эти слова были правдой.
Но тогда Стейнар просто заменил бы в середине песни одного героя и хозяина другим.
Стейнар повернулся к Сайве.
– Начни не со мной.
Она смотрела на него долго.
В её руке висели оборванные струны. Пальцы были порезаны, голос после вчерашнего стал хриплее. Но во взгляде больше не было прежнего недоверия, появившегося после слова «мои».
– С кого?
Стейнар посмотрел на осколок чаши.
– С того, кому мы не оставили даже имени.
Бранд почти устало улыбнулся.
– Назови хотя бы одно имя, которое люди запомнят, когда имён станет слишком много.
Открыть в читалке